Смотреть: YouTube | Odysee | TG
Слушать: Аудио (↓) | Плейлист
Скачать: Презентация PDF | Книга
В первую очередь, мы должны понять, что вещь, вещи в целом, относятся к такой фундаментальной категории, как сущее. Стоящей в одном ряду с бытием и временем. Вместе они суть самые обобщающие, самые фундаментальные и фундирующие категории и западной, и восточной метафизики и философии.
Сущее происходит от греческого слова οὐσία (усия) — то, что существует. Сущее есть то, что есть, — как в материальной, так и в нематериальной (идеальной, воображаемой, бестелесной) формах. Важно понимать, что сущее — это не только предметы, ведь по умолчанию в обыденном мышлении мы представляем сущее как предметность, некие объекты, расставленные перед нами, которые можно потрогать, и они доступным нам в эмпирическом опыте. Сущее и вещь как его производная охватывают все виды существования вещей и явлений, т.е. к этой категории сущего относится вообще и тотально всё, о чём мы можем сказать, что оно есть в той или иной форме. Это будут и предметы, и события, и деяния, например ритуальные, и даже сугубо воображаемые построения. Мартин Хайдеггер образует в немецком языке связку Seiende-im-Ganzen — всё-сущее-в-целом, которая «зонтиком» охватывает вообще всё без исключения, образуя максимально широкую категорию.
На полисемию слова «вещь» указывает и его этимология, входящая в праславянское *vektь со значением дела, вещи, предмета, артефакта и изделия. Но вещь — это ещё и то, о чём идёт разговор. Такое значение сохранилось в юриспруденции, в значении дела, разбирательства и прений сторон. А также в значениях вещи как события и случая. В чешском языке форма вещи věc/věce связана с говорением и вече, как и семантика русского слова.
Вече — собрание мужей, достойных людей с оружием, которые решают вопрос о каких-либо деяниях, событиях, принимают решения о войне, о мире, о разрешении судебных споров. Нередко с участием жречества, которое прорицает об исходе каких-то событий, для принятия решений с учётом воли Божеств и духов. Конечно же, вече, несмотря на общепринятую историографию, кардинально отличается от современной всеобщей представительной демократии. Вече есть сословный институт власти, и с ним связано понятие вещи в русском и, шире, славянских языках. «Вече» и «вещь» связаны глаголом речи «вещать, увещевать, возвещать» с оттенком прозорливости и предвестия в эпитете «вещий». Мы можем увидеть сходство с образованием слова «парламент» во французском языке от глагола parler — говорить.
Практически полный аналог мы найдем и у германо-скандинавов — это исландское слово þing, тинг или альтинг. Одна из старейших форм собрания вооружённых людей, обрамлённое своими обычаями и ритуалами, где происходило обсуждение дел и разрешение распрей, порой с летальным исходом. Исландское слово þing связывается с немецким Ding и английским thing — тоже означающими вещь в широком смысле, от материального изделия до предмета спора и обсуждения.
Иными словами, вещь как предмет или явление — это то, что было сказано, проговорено и обсуждено свободными мужами с оружием в присутствии Божеств и духов, огня и поэтов-скальдов. Решение о бытии вещи, о её статусе и разрешении в чью-либо пользу, решение о том, делать что-то или не делать ничего, — всё это коллективные, сословные решения практически онтологического характера. К этому порядку решений относится и нарицание, присвоение имени какому-либо делу или конкретной вещи, изделию. В предыдущих главах мы говорили о структуре знака. О значении, которое связывает символ с конкретной вещью или явлением в мире. По сути, формирование значения и связывание слова с вещью — это одна из задач, которая подспудно решалась на тинге или вече.
И одно из лучших описаний связи имени, связи слова с вещью дано в стихотворении немецкого поэта Стефана Георге[1] “Das Wort” («Слово»). Анализу и разбору этого стиха посвящена глава в одной из книг Мартина Хайдеггера «О поэзии и поэтах», а также обширный раздел нашей книги «К Другому Мифу» (фильм) и книги «Приближение и окружение» (лекция).
Und harrte bis die graue norn
Den namen fand in ihrem born —
Drauf konnt ichs greifen dicht und stark
Nun blüht und glänzt es durch die mark…
Einst langt ich an nach guter fahrt
Mit einem kleinod reich und zart
Sie suchte lang und gab mir kund:
›So schläft hier nichts auf tiefem grund‹
Worauf es meiner hand entrann
Und nie mein land den schatz gewann…
Из далей чудеса и сны
Я нёс в предел моей страны
Ждал норны мрачной, чтоб она
Нашла в ключе их имена —
Схватить я мог их цепко тут,
Чрез грань теперь они цветут…
Раз я из странствий шёл назад,
Добыв богатый нежный клад.
Рекла не скоро норна мне:
«Не спит здесь ничего на дне».
Тут он из рук моих скользнул,
Его в мой край я не вернул…
Фабула этого сложного и многослойного стихотворения выражена в последней строке: “Kein ding sei wo das wort gebricht” — «Не быть вещам, где слова нет». Мартин Хайдеггер обращает внимание: связь слова и вещи такова, что если слова нет, то не существует и вещи. Странник дважды обращается к норне за именем, через которое он привносит чудесные вещи на свою родину.
Обращается он тоже не к случайной фигуре. В германо-скандинавской мифологии норны — одни из примордиальных могущественных фигур, которые вырезают узоры судеб людей и мира. В греческой культуре этим занимаются прядильщицы мойры.
В первый раз норна поднимает со дна колодца слово, и путник проносит сквозь границу — “durch die mark” — сияющее чудо. По сути, mark — это граница между бытием и небытием.
Во второй раз путник также несёт нечто малое, нежное в руке, но норна не находит этому имени, и нечто тут же улетучивается, ускользает из рук в ничто. Без слова граница «реального» остается непроницаемой, и наш герой познаёт запрет не быть вещам, где слова нет.
Некоторые ключи к пониманию нам могут дать имена самих норн из германо-скандинавской традиции. Первую зовут Urðr, Урд — она выглядит как старуха и символизирует старость, прошлое. Именно к ней, серой в значении седой, мрачной и ветхой, обращается лирический герой Стефана Георге. Вторая — Verðandi, Верданди, чьё имя означает настоящее или становление, т.е. длящаяся форма бытийствования, жизни. И третья — Skuld, Скульд, означает должное и грядущее, то, что будет. Они живут у корней Иггдрасиля, у источника Urðarbrunnr — его имя Урд совпадает с именем первой норны, это источник бытия. В нём серая норна ищет слова для путника; обращение именно к этим фигурам германского мифа абсолютно оправданно со стороны поэта.
Все имена норн и их источника суть вариации и формы глагола бытия. В таком случае стихотворение Стефана Георге не зря привлекает внимание философов из среды «Консервативной революции», неоплатонизма, традиционализма и Мартина Хайдеггера.
В свою очередь, в Древней Греции ученик Платона Аристотель выделил четыре основных причины, которые лежат в основании всех вещей.
Первая причина — causa materialis — это материя, то вещество, из которого сделано нечто. Гиле-древесина, которую Аристотель обобщил до понятия материи в целом. В мифе о творении человека в германо-скандинавской мифологии троица божественных братьев Один-Вилли-Ве находит перволюдей именно в виде человекоподобных брёвен. Прометей в качестве материи использует глину при творении человека; в орфической версии люди созданы из праха титанов, растерзавших Диониса. Но сделанные только из материи люди постоянно разваливаются, и только вмешательство Афины или Зевса, дарующих частицу духа, оживляет изваяния Прометея.
Вторая причина — causa formalis — форма вещи, которую принимает и частично определяет материал, но которая продиктована и грядущей сущностью самого изделия. В случае клинка первой причиной будет металл, второй — одна из множества форм лезвий, которые можно сделать из металла и заточить соответствующим образом. По форме мы отличим кинжал-сакс от непальского кукри, меч от секиры и т.п.
Третья причина — causa finalis — цель и назначение вещи, то, для чего она нужна, эйдос и телеология. Для клинка это будет нужда войны, рубки и прокалывания противника, что и диктует условия для кузнеца, творящего вещь. Для чаши целью будет подносить вино на пиру, поэтому у неё необходимая вмещающая форма.
Четвёртая причина — causa efficiens — это сила, создающая саму вещь, сам мастер-ремесленник, поэт или собрание альтинга. В случае с космосом это Божества, которые расчленяют Пурушу или Имира, называя части его тела новыми именами и превращая их в части большого космоса.
Говоря о ремесленных аспектах вещи, нельзя обойти вниманием ключевое представление, уходящее корнями в древнегреческие основания европейского мышления, о творчестве как о поэзисе. Древнегреческое слово ποίησις дословно означает «приводить к наличию, выводить, вот-сюда-ставить, творить». Поэзис есть одна из аутентичных мифопоэтических форм ремесла. И от этого слова происходит сама поэзия, сущность которой можно проиллюстрировать дионисийской строкой «Ортанза» Евгения Головина: «Я знаю, слово “поэзия” — это отнюдь не стихи!».
Один из вариантов толкования очевидно указывает, что поэзия — не только форма «римфованного словесного искусства», создание стихотворений и сплетений слов, но нечто более глубокое и фундаментальное. Как минимум, сама и вся жизнь. Поэзис как словесное приведение несуществующего к бытию в мире напрямую отсылает нас к мифосу — устному рассказу; и мифы всегда имеют поэтическую форму песни, инвокации, аллитерационного или рифмованного стиха. Это сакральная форма речи по преимуществу.
Здесь от германцев и греков мы перейдём к Индии, к одним из её сложнейших философских и богословских школ — адвайте и кашмирскому шиваизму.
Священный текст Шатапатха-брахманы поветствует о Шабда Брахмане — верховном Божестве, которое творит вселенные через слово, śabda. Шабда Брахман есть рекущая основа всего сущего, произнесённые им слова тут же возникают как сущее, вещи и предметы. В свою очередь, кашмирский шиваизм уделяет существенное внимание Богине Вач (Vāc), чьё имя означает речь и слово. В иконографии она изображается белой телицей. Мудрецы кашмира выделили четыре вида или уровня, этажа развёртывания единой речи.
Уровни речи в кашмирском шиваизме
Начнём наше рассмотрение с самого нижнего этажа, с вайкхари — более грубой, «материальной» формы языка, включая разговорный (вибрацию звука в воздухе) и письменный. Это речь общения и та, что оставляет после себя материальный осадок и след — письмо, деяние и т.д.
Более тонкая речь — это мадхьяма, речь мышления и понимания, образов и идей. Её можно уподобить тому, как мы проговариваем мысли в уме, используя наш язык. Когда мы её формулируем — мы облекаем её в слова, тем самым приближаясь к границе ещё не сказанного и уже произнесённого вслух.
Мадхьяма — промежуточный вид речи между вайкхари и более высоким уровнем речи — пашьянти, созерцающей речью. Она находится выше уровня концепта, того уровня бытия, где мы можем разложить символ по треугольнику Фреге. В речении пашьянти этого различения слова, вещи и смысла нет, в этом её превосходство. Также в ней нет последовательности разворачивания дискурса, в этой речи нет времени. Когда вещь схватывается — она схватывается без последовательности, без детерминизма. Сродни сверхрациональному схватыванию мифоса, когда линейная структура, например, высказывание, которое разворачивается из точки начала слова А к концу предложения Б, воспринимается и схватывается в своём значении и сиянии целиком.
Уровень пашьянти доступен человеку очень чуткому, например, художнику и поэту, когда к ним приходит первое, едва уловимое озарение, словно их макушки касается муза. Ум и тело приходят в изумление и воодушевление от того, что их озарила некоторая идея, догадка, но её понимание, формулировка, высказывание и создание конечного произведения будут только потом. Пока есть только чувство возбуждения и вторжения идеи извне.
Здесь можно вспомнить мысль американского философа Коллина Клири[2], который говорил о позитивной воле к открытости, лежащей в основе творчества. Сначала художника осеняет озарение, потом он понимает, что это озарение связано с тем, что он, например, в глыбе мрамора увидел силуэт статуи. После он присматривается, как бы намечая и размечая камень, видит всё больше деталей; понимает, как он это сделает, и, наконец, делает. То есть конкретное изделие — конкретная статуя из мрамора, чаша из золота, идол из дерева, клинок из металла — является финальной ступенью разворачивания мысли либо слова, которое входит в нас сверху. Конкретный предмет, который мы можем потрогать, — это не просто вещь, но лишь финальный срез, нижняя оконечность целой цепи развёртывания этой вещи из мира идей в лоно материи.
Важно указать, что уровни речи вайкхари, мадхьями и пашьянти существуют внутри нашего сознания, или атмана, а также на уровне проявленного мира. К уровню высшего Брахмана, в котором достигается тождество частной души и Абсолюта, относится паравач.
«Пара-» — это приставка, которая означает «сверху, над, возвышенный, трансцендентный, превосходящий». А корень «вач» означает «речь», и он родственен латинскому vox (откуда вокал) и славянскому *vektь.
Паравач есть чистое сияние и созерцание себя как этости, как высшее сияние Я Брахмана. Это высшая речь, и она нужна для того, чтобы Шабда Брахман творил ей вселенную, разворачивая её на разных уровнях, как реку с серией водопадов и порогов. Шабдабрахман мыслит себя таким образом, который недоступен человеческому пониманию, поэтому паравач описывается через образы сияния, непрерывности и блаженства. Она не отрицает и не отменяет другие уровни, но содержит их все в себе, покрывая и пронизывая своим светом. Так монизм и недвойственность достигаются в сфере языка и речи.
Говоря о позитивной воле к открытости по Клири, отметим, что спуск-развёртывание всего сущего по водопадам речи будет излучением и постепенным остыванием паравач через пашьянти и мадхьяму к уровню вайкхари и конкретным вещам. Но их все пронизывает световая ось Я Шабда Брахмана. Божество начинает свою речь на уровне паравач, но заканчивает — «ставит точку» — на уровне вещи. Вспомним стихотворение Стефана Георге и онтологическую роль слова, без которого вещи не могут проникнуть в явный мир.
Здесь мы подходим ко второму греческому слову, которое теснейшим образом связано с поэзисом. Это древнегреческое слово τέχνη, технэ — искусство, ремесло, знание как сделать, хитрость. Оно является корнем позднего слова «техника» в значении способа производства: столярного ремесла, кузнечного дела, искусства каменщика и т.д. Технэ и поэзис использовались в Греции как слова-синонимы, фактически они выражали одну и ту же идею. Если поэзис — это приведение из небытия к бытию, оттуда-вот-сюда-поставление, во-вне-выведение, и связано оно больше со словом и поэзией; то технэ — это ремесло искусства и творения с акцентом на материю и буквальный навык работы руками.
Коллин Клири выделяет аутентичное ремесло, т.е. подлинное производство вещи как искусство, которое вдохновлено музами. Мы знаем, что музы не только вдохновляют на какие-то поэтические деяния, на творение песен, стихов, но и озаряют художников, скульпторов и всех людей творческих профессий и стези. И Клири говорит, что для того чтобы это происходило, у человека должна быть позитивная воля и открытость бытию. Он должен быть открыт тому, чтобы в сущем увидеть божественные формы. Он должен обладать, в некотором смысле, чистой душой, чтобы музы могли его коснуться и он мог это понять.
Этому противопоставлена негативная воля и закрытость к бытию. Когда человек становится закрытым к бытию, отказывается от соучастия муз в творении, он переходит к механическому производству вещей, к бездумному копированию и к грубым формам. В том смысле, что в них присутствует только материальность и техника, но отсутствует поэзия. Эти вещи могут быть на уровне качества ювелирно выточены, филигранно сделаны, т.е. внешне представлять абсолютное произведение искусства. Но духовно они будут стерильны, т.е. они будут закрыты.
Для разъяснения обратимся к Хайдеггеру, который тоже прослеживал негативную и упадническую судьбу техники в европейской культуре. Так, изначально просто ремесленное и близкое к мифопоэтике технэ спустя тысячелетия превращается в особый режим поставляющего, искусственно производящего «открытость» истины мышления, которое мыслитель назвал немецким словом Gestell — постав (от немецкого глагола Erstellen — устанавливать, обрамлять, ставить и поставлять). Это промышленно-производственная форма триумфа техники и отношения к миру как к сырью, ресурсам и активам. Перекос и разрушение традиционной структуры речи и производства вещей.
Эту асимметрию легко увидеть, сравнив два ремесленных способа производства вещи из дерева. Когда некий мастер долго, собственными руками создаёт изделие с присущими ему шероховатостями, лёгкими искажениями, продиктованными материалом и рукой мастера, — это следы аутентичности и жизни. Например, наш мастер изображает в дереве, камне, металле или краской некоторый мифологический сюжет. Вспомним, что мифос есть рассказ. Так вот, в данном случае устный рассказ проходит сквозь художника и мастера, и он буквально на кончиках своих пальцев вносит этот мифос в материал. Происходит очень насыщенное и мистическое действие.
Противоположностью этому будет, например, автоматизированная гравировка по дереву или металлу, 3D-печать и т.п., вообще без присутствия человека в цеху. В таком случае изделие будет сделано быстрее, точнее, ровнее и даже дешевле. Такие изделия можно копировать, и они будут идентичны, стандартизированы. Здесь нет этой слегка дрогнувшей руки мастера, слегка разной плотности древесины, которая под рукой и стамеской создаёт шероховатости, неровности, перепады. В них не будет поэтики, мифа, открытости бытию, в них не будет световой нити идеи, которая воплощается в материи, спускаясь сверху вниз.
Символом такого производства является конвейер Генри Форда[3]. Анализируя триумф технического производства, Фридрих Георг Юнгер в своей работе «Греческие мифы» однозначно заключает, что шум станков есть облачение титанов. А титаны — противники людей и олимпийцев в греческой мифологии. Как асуры противники дэвов у индусов, а йотуны и турсы — асов и ванов у скандинавов.
Соответственно, где есть станки — там есть титаны, но не Божества. Это метафизическое противопоставление технэ-поэзиса как аутентичного творения и техники как абсолютно раскрепощённой власти, которая подчиняет себе всё сущее, выходит за пределы обозначенных ей границ и устанавливает свою диктатуру постава.
Рассуждая о внедрении и эксплуатации поставом сущего, Хайдеггер приводит свой известный пример с возведением гидроэлектростанции на реке Рейн. Эта река обладает важнейшим значением для немцев, она воспета в Песне о Нибелунгах, за её берега германцы отчаянно сражались со времён римской интервенции и вплоть до Второй мировой войны. Это их естественная западная граница, которая отделяла их от кельтов и позднее от французов. Рейн есть живая река германского мифоса. И вот, говорит Хайдеггер, поперек её течения фаустианский гений мысли возводит электростанцию. И это радикально меняет сущность реки, которая превращается в рабочего, в трудовой придаток турбин, вырабатывающих электроэнергию. Отныне река мобилизована для работы на благо промышленности.
Этому противопоставляется образ моста, который строится через реку, но не подчиняет её себе. Мост поэтически как бы венчает реку, выступает брачным кольцом, которое соединяет два берега между собой и при этом никак не аффектирует сакральность реки.
Иной пример: представим себе живой летний лес и тропинку, которая вводит нас на залитые солнцем луга. Выйдя из него на простор, мы можем увидеть электрический столб или вышку связи. Вот мы видим ландшафт: где-нибудь на пригорке лес, уходящий вдаль, луга, пасутся коровы, где-нибудь там в отдалении виднеются крыши деревень, поднимается дымок из труб. И в этот ландшафт врезана, выбиваясь из общей идиллии, вышка связи либо линия электропередач. Они прорезают всю картину, как неосторожно брошенное злым человеком пятно на картину мастера. Они не вписаны в ландшафт аутентично, так же как и электростанция чужда миру Рейна.
Аутентичным было бы увидеть у дороги милевый столб вместо столбика с синей табличкой с расстоянием в километрах, герму в честь Божества дорог или столб коновязи. Нередко такие развилочные камни появляются в сказках, призывая героя сделать выбор.
Переходя от техногенных реалий, обратимся ко внутреннему измерению вещей. Вещь как предмет, как некий объект, как явление, феномен, как дело, как событие имеет ещё и внутреннее измерение. Помимо обрамления из причин вещи, слов, имён и речи, у вещей есть и свои духи. Об этом наглядно сообщает «Эссе о даре» французского антрополога Морселя Мосса.
Мосс изучал и описывал жизнь народа маори и их удивительную структуру обмена дарами и подарками среди народов Океана. Внутри сферы бытия этих народов, которые до сих пор живут своими языческими традициями и архаическим бытом, вещи обладают определёнными духами, они живут внутри них. Вещью считается всё, что может участвовать в обмене, включая жертвы, украшения и женщин. Дух вещи называется хау, и изначально понятие хау было связанно с женским приданым к свадьбе, но позже расширено на все вещи вообще. У всех вещей есть свой хау. И этот дух связан с местом своего создания или появления, с родиной, родом и семьёй, в которой он живет. Хау, дух, связывает вещь с местом её рождения — с одним из множества островов и племён большой Океании. Соответственно, когда происходит обмен вещами со встречными рыбаками или гостями, вещи покидают свой дом и уплывают с новыми хозяевами. Но хау вещи привязан к дому, поэтому он хочет вернуться домой. И все люди знают, что хау вещей хотят домой и могут вредить, становиться демонами, если их не отправить обратно. А вернуться домой они могут, только пересев верхом на другие вещи, т.е. с обратными дарами, направленными в те земли и тем людям, которые были первыми дарителями. Обычно в такой цепочке участвуют несколько человек, потому что Океания — это огромные пространства с архипелагами островов, между которыми постоянно перемещаются рыбаки и умелые мореплаватели.
В процессе этого обмена первый хау возвращается домой «верхом» на вещи, но вместе с этой вещью путешествует и её собственный хау. И когда к человеку возвращается дух первой вещи, вместе с ней излишком приходит еще один хау, который нужно, в свою очередь, вернуть обратно. Так в обществах Океании благодаря духам вещей с изначальных времён устанавливаются тотальные системы обмена и движение духов вещей. Почему эта культура ритуального обмена подарками так важна? И почему это делается всегда? Ведь можно сказать, что люди нужны только для того, чтобы хау вещей могли путешествовать. При этом есть условия, что некоторые хау могут перемещаться только с востока на запад. Другие — наоборот, только с запада на восток. Духи вещей и обмен дарами закладывают основу сакральной географии. В племени понимают, что некоторые вещи могут прийти только с востока, а некоторые нельзя отдавать на запад. И в них есть определённые населяющие их хау, которые надо вернуть.
Есть и особо священные артефакты — таонга. Это украшение или утварь, которая обладает не просто своим духом, но она обладает именем, судьбой, и у таонга может быть даже брак с другими вещами.
Таонга существуют только для созерцания. Таонга может быть браслет из жемчуга и перламутра, красивые бусы, выменянные у тех же белых колонистов. Человек мог проводить весь день, просто держа её в руках, созерцая и больше никак эту вещь не используя. В этом суть вещи-таонга — она прекрасна сама по себе. У таонги есть своя судьба, в том числе и своя история: поскольку это предмет священных даров обмена и жертвоприношений, то таонга в ходе своей жизни обрастает историями и может рассказывать о своих приключениях. Как она с острова на остров ездила в составе воза подарков на откуп, как её передаривали и она возвращалась. Попутно таонга приобрела имя, и одна таонга поженилась с другой, и теперь можно дарить только две вещи сразу, не разделяя семьи духов. Таонга также можно принести в жертву.
И это создаёт насыщенность сакрального. Общение происходит не только между людьми и духами воды, лесов, гор, источников, водопадов, пальм, но и с духами китов, черепах, рыб. И даже вещи сами общаются, лёжа вокруг хижины из бамбука. И сама хижина, и сидящий в ней старик, поучающий юнца, как ловить рыбу сетью, — всё населено хау и таонга. Это тотально живой космос.
Ученик Марселя Мосса — антрополог Роберт Герц в книге «Смерть и правая рука» пишет, что исконная родина вещей находится в мире Божеств. Именно им вещи принадлежат по преимуществу, поэтому для людей особо важным является акт и ритуал жертвоприношения, переправления особо важных вещей, даров и избытка в миры Божеств, духов или умерших предков. Тем самым и они тоже включаются в систему сплошного дарения и обмена. Хау и таонга путешествуют не только между островами, но и между мирами. И когда ремесленник производит вещь, он приводит её к бытию в горизонтальном, срединном мире; но такая вещь является «двойной собственностью» мастера или заказчика и тех Божеств, духов или мёртвых предков, которые вдохновили его на создание вещи.
Культ предков и отношения с загробным миром играют огромную роль в традиционных обществах, и часто тоже связаны с путешествиями и жертвами вещей, с круговоротом даров от живых мёртвым и от мёртвых в мир живых.
У марийского народа считается, что предки могут являться людям во снах и требовать конкретные вещи, которые им нужны на том свете: расчёску, сапоги, платок и т.п. Эту вещь следует отнести на могилу родственника как можно скорее, иначе он будет мучить по ночам. Иной вариант — положить нужную вещь в гроб к недавно умершему родственнику, чтобы он передал её там лично. В случае с жертвой вещи в иной мир главным является её исключение из обихода и использования в мире живых. Вещь как бы тоже умирает. Зачастую обязательным условием перемещения вещи между мирами является её разламывание или уничтожение.
В аграрной метафизике обмен дарами с мёртвыми происходит в определённые дни поминания предков. Когда живые дети приносят еду на могилы, оставляют кашу, питьё и свечи у окна, сжигают часть урожая. А мёртвые с той стороны отвечают заступничеством, подсказывают будущее или где можно что-то найти, предупреждают об опасностях. Духи и Божества в ответ наполняют водоёмы рыбой, леса — дичью, а поля — богатыми всходами.
Банальное и обыденное мышление требует от нас считать, что разнообразие живых существ в природе — уток, кабанов, медведей, косуль, фазанов, бобров, глухарей, козлов, щук, карасей и т.д. — объективно и подчиняется «законам природы». Для человека в мифопоэтической сфере бытия их существование во многом обусловлено сложной иерархической системой отношений между духами, Божествами и мёртвыми; балансом даров, благих и скверных поступков, судьбой времени и т.д.
Роберт Герц описывает интереснейшие случаи погребальных ритуалов у народов Океании. Когда умирает вождь племени или человек со статусом, то чтобы провести церемонию его похорон, семье было необходимо накопить очень большое количество даров. Убивалось великое множество скота, приносилось в жертву огромное количество рыбы, предметов, ритуальной утвари, бамбуковых циновок, металлической и медной посуды, украшений из перламутра, ракушек и жемчуга. Это могло растягиваться на многие годы, семья могла до десяти лет не закапывать тело, подвергая его специальной мумификации. Всё это время они копили дары, которые отправлялись вместе с вождём в иномирие. Так соблюдались статус и честь умершего, который должен был войти в царство предков и духов с обильными дарами, на которые живые ожидали ответа.
Наиболее масштабные жертвоприношения вещей описывал исследователь сакральной социологии Жорж Батай[4]. В центре его внимания был ритуал уничтожения «проклятой части». Проклятая часть есть тот излишек вещей — добычи, урожая, награбленного, выменянного, полученного в дар и т.п., — который общество не может присвоить себе.
Когда человек живёт в чрезвычайно плотной, насыщенной сети движения даров, которые являются носителем хау либо таонги, он вынужден не только отправлять, но и преумножать дары. Рано или поздно наступает момент, когда эта сеть дарения становится настолько плотной и чрезвычайной, что её сложно осмыслить. И при этом размер «долга» начинает становиться невозможным для полноценной выплаты. И если случается очень хороший урожай, общество накапливает много запасов, производятся дополнительные ремесленные вещи, получаются дары, то всё это превращается в «капитал», который общество уже не может усвоить. Дальнейшее чрезмерное накопление чревато демонизмом долга, а этого нельзя допустить ни в коем случае.
Тогда общество, раз в несколько лет и по особым поводам, устраивает масштабное и ритуализированное празднество, в ходе которого этот излишек свободно раздаётся, раздаривается, празднично выпивается, съедается и просто уничтожается без жалости. Подобные ритуалы зафиксированы и у архаичных народов Океании, и у северо- и южноамериканских индейцев, и у народов Гиндукуша, его рудименты есть и в европейской культуре.
Речь идёт о ритуале потлача. Это индейский ритуал массового экстатического жертвоприношения и истребления вещей, имущества, урожая и даров во славу Божеств, духов и мёртвых предков. На потлач съезжались представители максимально возможного количества племён и семей. Если это Океания, то они приплывали на большой остров на лодках раз в два или в четыре года и устраивали огромный праздник и застолье. Все в этот момент обменивались дарами не глядя: можно было подойти к вождю, подарить ему какую-то небольшую вещь, а вождь в ответ мог подарить, например, свою королевскую лодку, на которой он прибыл, или медный таз, который он выменял у голландцев или британцев.
То есть происходят сплошной обмен всех со всеми и празднество — обжорство, опьянение, пляс, музыка. И в какой-то момент происходит прорыв абсолютной экстатики: вещи начинают уничтожаться, еда выбрасывается, сжигается, ткани рвутся, вещи ломаются, сжигаются дома, топятся лодки, на которых приплыли, всё остальное закапывают или портят. Происходит абсолютный разгром и уничтожение.
Во время этого ритуала самые бедные люди могли поменяться местами с самыми богатыми и невероятно обогатиться, но к концу этого ритуала все уравнивались в уничтожении всего, что у них было. Человек после ритуала потлача мог остаться даже без крыши над головой и без одежды. Так обнуляли долги и уничтожали проклятую часть. Можно справедливо сказать, что уничтожение — это вариант экономики Диониса.
Это огромное жертвоприношение, в ответ на которое мёртвые предки или Божества и духи должны ответить. В следующий год логично ожидать обильного урожая, улова или появления даров с той стороны в той или иной форме — в виде детей, в виде знания, которое, возможно, Божества дадут.
В нашем рассмотрении вещи мы прошли большую арку: от вещи как части Божественной речи, связанной с речью мужей на вече, — через связь с именем, поэтикой и боговдохновлённым ремеслом — к проблеме различения воли, триумфа антибожественной промышленности и Gestell. Всеживой космос постепенно окостеневает, и богатство жизни из него уходит, а значит, вещи лишаются своих духов и сакрального измерения.
Несложно заметить, что ритуал потлача, ритуал истребления вещей и освобождения от долгов в мире не проводился уже долгие сотни, может, даже тысячу лет. И если мы посмотрим на глобальные сети и логистические маршруты производства товаров в Юго-Восточной Азии и Китае, которые перемещаются по миру самолётами, танкерами, лайнерами и поездами, то мы поймём, что в этом нет никакой сакральной географии хау и таонга. Миллионы вещей проделывают огромный путь, чтобы осесть на свалках в далёких уголках земли. Исходя из этого, можно предположить, что один из источников невежества и зла в мире — потерянные вещи и огромный перевес демонического начала, проклятой части и долга на этом берегу мироздания. Из-за того, что вещи не могут вернуться домой либо вовсе бездушны. А связь даров и жертв между Божествами и людьми потеряна.
[1] Стефан Георге (1868–1933) — влиятельный немецкий поэт, основатель культурного движения George-Kreiss (Круг Георге), близкого к идеям «Консервативной революции».
[2] Коллин Клири — псевдоним анонимного профессора философии, специалиста по Гегелю и тантризму из США; один из влиятельных мыслителей германо-скандинавского неоязычества.
[3] Генри Форд (1863–1947) — американский промышленник и изобретатель.
[4] Жорж Батай (1897–1962) — французский социолог, религиовед, философ и яркий представитель «маргинальной французской литературы».
