Смотреть: YouTube | Odysee | TG
Слушать: Аудио (↓) | Плейлист
Скачать: Презентация PDF | Книга
Язык есть великая загадка нашего бытия-в-мире. По сути, мы живём во вселенной языка, и он есть ключ и врата вхождения в культуру любого народа, в его традицию. Погружение в язык обусловливает практически все аспекты той или иной культуры.
Понимание священного, магии, табу, имён Божеств и их ролей, устройства мира, социального порядка, систем родства — всё это связано с языком и его усвоением. Без языка нет никакой традиции, ни мифоса, ни логоса. Даже те культуры, которые выпали из сферы сакрального и строятся на антитрадиционных философских основаниях, всё равно оперируют специфическим языком, зависят от его структур и стилей речи.
Происхождение языка до сих пор загадочно, на этот счёт существуют только различные гипотезы. И ни одну из них наука не может окончательно доказать.
Лингвистическая гипотеза говорит о возможном существовании единого праязыка человечества, носителем которого был гипотетический народ-прародитель всего человечества. От которого в глубокой доисторической древности, подобно ветвям от единого ствола, спустя десятки тысяч лет произошли все народы. И те, которые канули в Лету, и те, которые существуют сегодня. И у этого пранарода был его праязык, т.е. все языки гипотетически сводятся к одному ур-языку. В лингвистике за это отвечает гипотеза о реконструкции праязыка, т.е. это ещё глубже уровня индоевропейского и протоиндоевропейского. И это область именно гипотетической реконструкции лексического словаря праязыка. Это историко-антропологический и лингвистический подход. Он одновременно согласуется как с гипотезой о едином происхождении человечества на территории Африканского континента, так и с библейской историей о Вавилонском столпотворении, а также поздним апокрифическим мистицизмом и спекуляциями об адамическом первочеловечестве.
Есть подход, который акцентирует происхождение языка, исходя из нужды в коммуникациях. В рамках эволюционного развития гоминидов они переходят от криков, различных звуков и жестов к более сложным наборам сигналов, которые постепенно развиваются в язык. То есть корни языка уходят в сигнальные системы гоминидов — подобно тому, как современные учёные обучают приматов в зоопарках жестовому языку, что обогащает их коммуникативные возможности до уровня трёхлетнего человеческого ребёнка.
Согласно нейронаукам, за развитие языка отвечают определённые отделы в коре и глубине головного мозга. Эти данные соотносятся с когнитивистским подходом в лингвистике, который также утверждает, что язык — это один из модулей, которые существуют в архитектуре высшей нервной системы и деятельности человека. Иными словами, язык есть производная возможность нашей нейрофизиологии. Что снова отличает нас от животных с их более примитивным строением и системами.
Разнятся и мнения по поводу места и роли языка в структуре человеческого мышления: от сугубо инструментальной и опциональной функции, которая досталась нам в ходе эволюционной лотереи, до того, что язык в принципе связывает и пронизывает всю нашу конституцию вплоть до мышечно-телесных реакций и существенно аффектирует мышление даже на невербальных уровнях когнитивности. Об этом прекрасно пишет Сергей Бородай[1] в монографии «Язык и познание: введение в пострелятивизм».
Это касательно научных гипотез, которые предлагают нам разной степени убедительности версии: от биологии и физиологии до социальных практик и историко-лингвистических реконструкций. Альтернативу им представляют сакральные мифы об обретении языков. На этом этапе ещё важно помнить о различии языка и письменности, на что нам и указывает само слово «мифос» — устная история, сказывание. Можно предварительно предположить, что обретение языка теснейшим образом связано с происхождением или с оформлением такого феномена, как миф. Сакральные гипотезы во многом солидарны с тем, что язык — это дар Божеств, что они одаривают людей либо научают людей говорению и письменности.
Разнообразие традиций народов мира представляет перед нами широкую палитру таких историй. Иногда это один и тот же миф о том, что Боги учат людей и говорить, и записывать либо просто наделяют их этим умением, даром говорения. Божества учат людей славить их. Они учат их поэзии и песням, поэтому первые сакральные речения суть повествования о происхождении и устройстве мира и о том, как стихами и песнями славить Божеств. Даже существенно позднее, например, в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона, который записывал языческие песни, загадки и поэтику, мы найдём внушительные перечни славлений и украшений мифопоэтического языка.
Там же, в германо-скандинавской мифологии, мы найдём и довольно уникальный миф об обретении языка, речи и письма. В нём верховный ас Один приносит сам себя в жертву самому себе, прикалывая себя к мировому древу Иггдрасилю, который и есть всё мироздание. После девяти ночей стенаний он обретает руны и падает с древа. Это один из самых энигматических, насыщенных и уникальных мифов не только в германской, но и в европейской культуре в целом.
Один как верховное Божество, как Всеотец приходит к необходимости принесения жертвы. И лучшее, что он может принести в жертву, — это самого себя, он и есть самый великий дар.
А кому можно поднести самый великий дар, если ты и есть верховное Божество и в дар ты принесёшь в жертву сам себя? Такой дар ты можешь принести только самому себе. Здесь мы видим основания монистической герменевтики. И в результате этого акта жертвоприношения Один обретает руны.
Рунический строй Старшего Футарка,
основанный на прагерманском языке
Само старонорвежское слово runa означает «бормотать, говорить, шептать», позднее оно обрело значение тайны и тайнописи, а также перешло в финский язык в значении мифологический песни.
Жертвоприношение Одина следует рассматривать как финальный акт творения космоса в германо-скандинавской мифологии. Сначала происходит расчленение великана Имира, из частей которого делаются небосвод, облака, горы, лес. Потом триада Один-Вилли-Ве завершает сотворение людей из ясеня и ивы. И в конце Один закладывает замочный камень в арку всего космоса — свою жертву, на которую само бытие отвечает ему даром языка. Уже потом Один и братья даруют его людям, о чём повествует и миф о похищении Всеотцом Мёда Поэзии и одаривании им поэтов.
Поэзия — это по преимуществу форма сказывания сакральных текстов, и все известные нам мифологическое корпусы записаны в виде различных по строю и украшениям песен и стихов. Основательная структура и множество примеров из сферы индоевропейской мифопоэтики изложены в труде Мартина Уэста[2] «Индоевропейская поэтика и миф».
В индуизме мы встречаем фигуру Шабда Брахмана — верховного Божества, которое творит мир произнося слова (शब्द, шабда). Сам акт космогонии, сам акт творения мира всех существ и его аспектов — это акт говорения. Можно говорить об ономатопоэзисе — творении имён или теоономастике — Божественном наименовании всех вещей.
Можем бегло взглянуть на тот же эддический миф об убийстве Имира. Там мы увидим схожую практику смены сущности вещи через её переименование: берутся вещи, например, мозги, и они переназываются, т.е. им присваивается новое имя, — теперь это облака, ресницы — лес, купол черепа — теперь купол неба и т.д.
Всё это связано с языком и его правящей ролью в космогонии. Как мы видели в завершении предыдущей главы, есть инстанция хаоса либо несокрытости. Она загадочна и трудно поддаётся пониманию даже в рамках поэтического подхода и схватывания. И ей можно предложить языковые соответствия.
Верхнему полюсу будет соответствовать безмолвие, ниже которого будут развёртываться космос и всего его этажи. В отдельных традициях количество подлунных и небесных миров различно, где-то их больше, где-то меньше, либо они расположены скорее параллельно или смешано, а не вертикально. Это сфера метафизики, к которой относится слово (мифос и логос). Наконец, на уровне физической реальности мы встречаемся с природой и вещами: предметами, вещами как социальными феноменами и практиками, бытовыми и ритуальными инструментами. Вообще, русское слово «вещь» напрямую связано с тем, о чём идёт разговор, и общим семантическим гнездом значений: вещать, увещевать, вещий, возвестить, вече. Вещь есть то, что сказано, проговорено вслух. И вещь — это то, что относится к фундаментальному регистру есть. Тогда и слово — тоже вещь. Но слово в данном случае понимается как менее материальное, более связанное с идеями сущее.
Структура эманации языка в мир
Метафизика и физика сосредоточены на словах и вещах, на том, как слово соотносится с вещью, либо на том, как вещи функционируют вне слов или в свободе от слова. А вот инстанция безмолвия — она как раз здесь остаётся без внимания, упускается из вида и слуха как банальное «отсутствия говорения». Здесь важно различать безмолвие и молчание. Молчание относится к полюсу нищеты. Когда человек молчит — ему нечего сказать, либо он следует наставлению Одина: «Тот, кто молчит, скрывает свою глупость, чтобы казаться умнее». Молчание — это недостаток, привация. В то время как безмолвие — это потенция, т.е. преисполненность; безмолвие чревато словом, из безмолвия можно высказать любую фразу, высказать любое слово. Подобно тому, как из хаоса парадоксально и сверхлогично свершаются разнообразные космогонии, так и из безмолвия можно начать любой рассказ о них. Это исток, в то время как молчание — низший полюс, когда не остаётся ни слов, ни вещей, и сказать уже больше нечего.
И если мы посмотрим на речь, которой мы пользуемся ежедневно, то перед каждым словом, которое мы говорим, существует кратчайшая незаметная пауза безмолвия перед тем, как само слово, от воздуха в груди, через вибрацию связок, ротовую полость и губы, сорвётся с кончика языка. Вот эту паузу, кратчайшее безмолвие, мы упускаем из виду.
При этом безмолвие тоже может считаться полноправной частью речи, которая даёт пространство, несокрытость. Мы сталкиваемся с метафизикой говорения вплоть до физиологии. Если мы вспомним слово gap, разрыв, или русское зев как открытость, то мы увидим, что они совпадают с этим потенциалом безмолвия, который присутствует перед тем, как произносится любая фраза и мысль. И когда мы говорим про язык в этом срезе, мы преимущественно говорим про устное говорение. Но язык намного шире только речи.
Если безмолвие есть коррелят хаоса в космогонии, а слово, порождение слова Божеством, есть коррелят начала творения мира, то, соответственно, в разных традициях есть такие слова, которые считаются всесловом или первословом. Тем словом, в котором заложено всё мироздание либо лаконично выражен его вселенский закон, сконцентрирована формула сакрального. Либо это слова, которые обладают особым, наивысшим магическим значением и используются с огромным пиететом.
Например, мы знаем, что в индуизме слог ॐ — Auṃ, Ом. Он считается первоначальной мантрой, которую произносит Брахман либо Вишну, когда творит мир. И либо весь мир есть звучание, долгая вибрация этого слога во время медитации Божества, либо акты творения совершаются через его произношение.
В германо-скандинавской традиции на роль этого слова претендуют уже упомянутое нами runa или сакральная форма alU, которая часто встречается на артефактах в виде рунической обережной надписи. Приоритетная версия возводит эту формулу к прагерманскому корню *aluþ — эль, священный напиток, «мёд поэзии». Повторение или начертание этой фразы освящает оберег или обсуждаемое дело.
Весьма интересное развитие или переосмысление формулы alU мы найдём, опираясь на труды голландско-немецкого исследователя Германа Вирта[3]. Несмотря на противоречивость его идей, его главная заслуга — обоснование метафизики года и первая попытка соотнесения рунического строя, фонем и их семантики с цикличной годичной символикой.
В индоевропейских языках есть пять базовых гласных a-e-i-o-u, которые образуют множество дифтонгов и трифтонгов в языках-наследниках. В ещё более сокращённой версии выделяются три самых основных a-i-u, а звуки e и o обозначаются переходными между первыми тремя.
Распределение базовых гласных
и рунические соответствия a-i-u на Колесе года
Опираясь на предложение Вирта, мы встречаем почти полный аналог формулы alU но теперь состоящий только из гласных звуков aiU. Считается, что в индоевропейских языках (и европейском мистицизме в целом) приоритет отдаётся именно гласным, они являются первичными и соотносятся с порядком неба и песни. В то время как согласные относятся к порядку земли и затухания звука, как назальная ṃ в окончании слога Auṃ. Этим индоевропейские языки отличаются от, например, семитских, где принято опускать гласные звуки, и приоритет отдаётся согласным.
Помимо праслов, можно упомянуть и лаконичные высказывания, которые вбирают в себя всю фабулу метафизики и духовного пути. В адвайте это будет фраза tat tvam asi — ты еси то, означающая тождество личной души вселенскому Брахману (атман есть Брахман). Несмотря на уже более сложную структуру, состоящую из двух местоимений и связки «есть», эта максима содержит в себе всю концентрацию метафизики и последующей герменевтики, комментариев и толкований, которым можно посвятить всю жизнь.
Немецкому мыслителю Иоганну Гердеру[4] принадлежит прекрасная фраза: «Народы — это мысли Бога». Поскольку это так, то культура, традиция народа во всём разнообразии — это язык выражения и описания священного этого народа. Язык, на котором люди общаются со своими Божествами, духами и умершими предками. Поэтому понятие языка следует существенно генерализировать и расширить.
Все сферы жизни можно представить как язык
Что же тогда есть язык? В первую очередь, это язык речи, коммуникации, язык общения. Это письменность, в том числе и система знаков, которая составляет священный алфавит (рунический, санскрит и др.). Язык есть нормы поведения и этики, которые существуют в народе. Это система табу и представлений о должном и недолжном, бесчестном, Язык — это ремёсла и художественные стили в материальных артефактах культуры, таких как вышивка, резьба, керамика, зодчество и т.д.
Язык — это война и политика, язык союзов и вражды, язык различения друга и врага. Язык — это структура родства и брака, названия родственников в широкой семье, правила заключения браков — кто с кем, в какой степени родства может вступать в брак, кто является родителем, а кто будет фактическим воспитателем ребёнка (ср. авункулату). Это описано, в частности, у Клода Леви-Стросса, который напрямую призывал лингвистов исследовать и помогать антропологам в составлении описательной схемы народа через перенос лингвистических практик на структуру родства и браков.
Язык — это ритуалы, обряды и религия. То есть то, что совершают священники, жрецы и обычные люди на всех уровнях ритуальной практики, — это является языком.
Каждый ритуальный жест является высказыванием, обращённым к небу либо к земле. То есть к Божествам, к хтоническим существам (по вертикали) либо к иным мифологическим существам, которые существуют в плоскости срединного мира (по горизонтали). Язык — это в том числе земледелие, скотоводство и охота. Не только ремёсла, но и способы добычи пропитания, которые зачастую неотделимы от своих специфических ритуалов и обрядов. Язык выражается и в пластике тела, в конвенциональных или грубых жестах. С помощью жестов и тела язык доступен и людям, утратившим слух или речь.
Отношения языков срединного мира и метафизики языка можно представить в виде дроби. В нижней её части располагаются традиции народов, которые существуют в мире. Это разнообразие, онтологическая плюральность мифов, культур, стилей (в том числе различных стилей мышления), общественного устройства, представлений о должном и т.д.
В верхней части, в сфере метафизики, будет располагаться представление о традиции как о базовой структуре языка — его грамматике, стилях говорения, структурах высказывания. В нашем обыденном опыте говорения мы знаем, что внутри языка мы можем говорить что угодно, рассказывать любые истории, делать правдивые или ложные утверждения и т.п. Но все эти высказывания объединяет одно — они грамматически, фонетически и лексически корректны, соответствуют именно этому языку и его традиции. Поэтому на уровне метафизики Традиция с большой буквы — это грамматика, единая структура множества способов внутримирного выражения сакрального. Важно заметить, что такой подход отчасти релятивизирует проблему истины, спуская её решение на уровень установлений внутри той или иной этнической традиции. То, что будет истинно в рамках одной традиции или духовной школы, может быть спорно либо неприемлемо для другой и в другом этнокультурном контексте. На высшем же уровне главенствует принцип истины как предоставления пространства быть. Традиционалистский подход в этом плане говорит, что задача традиции — это обеспечение корректности и соответствия высказывания правилам языка. Это довольно сложный момент, но его необходимо продумать и усвоить: обеспечение такой базовой грамматики, внутри которой возможны различные высказывания и конфронтации.
Это подводит нас к языку политики, языку войны. Представим себе два народа, каждый из которых верен своей языческой традиции, почитает своих Божеств, приносит им жертвы перед сражением и т.д. И в итоге один побеждает в бою другого, низвергает его и устанавливает свою власть. Если рассмотреть этот образ лингвистически, то каждый из народов есть мысль Божеств и их высказывание, как и вся ситуация битвы. И эти высказывания, их противостояние, свершаются на общем поле, в границах одного языка — сакральности.
Когда мы говорим о плюральности и релятивности истины внутри разных этнических традиций, то мы можем органично описать их образом древа индоевропейских языков. Мы специально ограничимся только этим ареалом, хотя за его пределами существуют и сино-тибетские, уральские, австронезийские, алтайские, дравидийские, афразийские и множество других ветвей, как и гипотетических языковых макросемей. Плюральность органично отграничивается от свободного полёта постмодернистской фантазии и конструктивизма набором действительных, аутентичных народов-языков-традиций, которые когда-либо существовали и вымерли либо живут по сей день И уже внутри языков мы видим возможность культовых вариаций, основанных на почитании разных Божеств и их деяний. Санскрит, или более современный хинди, объединяет разные культы и глубочайшие философские школы, согласуя их между собой на высшем уровне как развёртывание речений Брахмы и вибраций махамантры Ом. Аналогично этому мы можем распространить этот принцип на другие народы и их локальные культы и диалектические варианты, говоры. И здесь мы обнаруживаем себя на полюсе интерпретации с позиций логоса и его историографии глоттогенеза.
Плюральность традиций и истин также подтверждает и так называемая «гипотеза» Эдуарда Сепира[5] и Бенджамина Ли Уорфа[6], постулирующая влияние структуры языка на мышление человека. Как убедительно и дотошно показывает в своей книге Сергей Бородай, открытие Сепира–Уорфа является не гипотезой, но фактической закономерностью, подтверждаемой многими независимыми и разнообразными исследованиями. Но и известный вывод о полном предопределении мышления со стороны языка также корректируется в пользу динамической и диалектической культурной лингвоспецифичности или лингвоотносительности мышления. В том числе в наблюдаемой связи с окружающей средой, ландшафтом, в котором проживает народ.
Но сделаем шаг ещё глубже внутрь структур языка. Нам предстоит разобраться с такой фундаментальной метафизической и мифопоэтической инстанцией, как символ. Дословно с греческого σύμβολον — знак.
Символ есть холизм и целостность указания, выхватывание того, что он означает, из семантической секвенции [последовательности]. Символ — это конкретное значение плюс возможность чего-то ещё, движения, смещения и замены символа по общей семантической линии. Так, перевёрнутый вершиной вниз треугольник, чаша, овраг, водоём, портал готического собора и т.д. — это разные символы, указующие на женское лоно в частности и женское начало как таковое. Треугольник с вершиной вверх, меч, колонна, посох, морская пена и т.д. — суть фаллические символы мужского начала.
Условную логическую формулу символа можно описать как А = А + возможное N. Символ есть сечение и совокупность возможной герменевтики. Но она не бесконечна и ограничивается рамками общего семантического поля. То есть чаша даже в руках суверена всё равно метафизически принадлежит к женскому семантическому полю, несмотря на то что она в руках максимально мужской фигуры.
Менее гибким и частным случаем символа является знак: строгая связка «означающее + означаемое» без возможности движения по семантической секвенции. И если символ не случаен, а, подобно капле, отражает в себе всю семантическую полноту и может быть заменён на другой без ущерба для смысла, то относительно знака лингвист Фердинанд де Соссюр[7] утверждает, что он может быть принципиально произвольным. В нашей отправной структуре знак скорее более физичен, нежели символ. Он не допускает инотолкований и чётко указывает нам на что-то однозначное, конкретное: A = A. Яркий пример — товарный знак, логотип бренда; знаки разметки дорожного движения, безопасности и т.п. — фиксированные пиктограммы и сигналы.
Для понимания структуры знака в рамках именно физической реальности мы должны понять его границы, в которых знак работает. Основа сакральных языков и поэтики — символ, знак — это основа современного языкового мышления. Для прояснения его структуры мы обратимся к логической схеме, предложенной Готлобом Фреге[8].
Структура знака по Готлобу Фреге
В ней знак (слово, символ) имеет смысл (концепт, понятие), который связывает его с конкретной вещью или материальным предметом. И знак также называет эту вещь. Вершины треугольника ещё называются «знак», «означаемое» и «означающее».
Знак на вершине может быть вариативным: слово, пиктограмма, значок, символ, жест, высказывание или даже другая вещь как символ. Он отсылает к понятию, концепту, который связывает это конкретное слово (знак) с вещью, на которую он указывает.
Функционирование структуры знака
Рассмотрим два простых примера. Первый — дерево: нечто крупное, зелёное, со стволом, растущим из земли. Слово или пиктограмма на вершине через обобщённый набор признаков связывается и отсылает уже к живому древу.
Второй уже сложнее. Возьмём такую мифическую фигуру, как дракон. У нас есть его обобщённый концепт: змееподобный, летающий, огнедышащий и имеющий крылья. Слово или символ, а также концепт у нас есть. Но если мы оглянемся вокруг, то мы сразу же увидим, что обозначаемого предмета не существует. Драконов нет, и третий угол структуры превращается в метафору, аллегорию, например, в черту личности «жадный как дракон» или «власть сделала из него дракона». Либо вся реальность дракона сводится к тому, что он есть как персонаж текста: противник героя, Фафнир убитый Зигфридом. В такой ситуации знак не отсылает нас к явному миру, но оставляет нас внутри некоторого ментального или литературного пространства. В этом обнаруживается слабина и структуры знака, и самой реальности. Неслучайно это слово происходит от латинского res — вещь; то, что действительно в рамках материализма и его доказательной системы. Термин «реальность» оказывается сверх идеологизированным и отсекающим все остальные онтологические возможности сущего внутри сферы бытия.
Мы можем обнаружить дерево, описанное на страницах романа, мы можем понимать под ним иносказание всего космоса, явного мира под именем Мирового древа. Но мы всегда можем пойти и найти конкретный ясень, дуб, сосну или клён и всячески его осмотреть и изучить.
С драконом это не срабатывает. Вместо него мы можем подставить кого и что угодно из мифологических персонажей, фигур, существ, чудес или событий, но у них всех будет отсутствовать референт во внешнем мире, в жизни. Как максимум он будет в фантазии, литературе и культуре.
Ситуацию можно усложнить, — посмотрим на угол концептуализации.
В философии есть фундаментальная категория — материя. Её концептуализацией мы обязаны Аристотелю. В Древней Греции самым распространённым строительным материалом была древесина, из которой строили корабли, здания, навесы, скамьи, вырезали предметы обихода, складывали ритуальные костры и т.д. Созерцая эту ситуацию, Аристотель берёт греческое слово ὕλη (гиле — древесина) и генерализирует его до уровня материи как таковой.
Это говорит нам об особенности именно философского ума, философского взгляда. Когда обыденная вещь (ведь действительно была самая обычная древесина, стройматериал, который был очень легко доступен и не вызывал особого пиетета) в глазах философа в силу своих качеств и повсеместности была поднята и расширена до категории того, из чего состоит всё. Понятно, что не всё в мире состоит именно из древесины, материалы бывают разные, но именно это обозначение вошло в европейское мышление и культуру.
Другой пример — индийское и буддийское понятие शून्यता, шуньяты — пустотной природы бытия. Шуньята происходит от санскритского śūnya (шунья) — пустой, незаполненный, лишённый свойств. От этого же корня происходит математическая концепция и название ноля. Также к семантическому полю шуньи относятся провалы в земле, пещеры и овраги (в старину в русском языке овраги называли зевами). Этимологически слово «шуньята» через свои глубинные индоевропейские лексемы родственно латинскому слову cavus (англ. cave) — пещера, провал, яма. Логика здесь такая же, как и в случае с хаосом или gap — обрамляющие края сущего, материи, и пустота в центре. И точно такая же генерализация вполне простого явления — провала в земле, пустоты между чем-то и чем-то — вплоть до фундаментальной категории и описания природы Я или Ума, его пустотности и путей достижения этого просветления. На этих примерах мы также видим ошибочность мысли Соссюра о произвольном соотнесении знака и вещи, скорее, дело обстоит наоборот: слова растут навстречу вещам.
Концептуализация также связана с ограничением. В латинском языке это слово terminus — младшее Божество границ по имени Термин. В лингвистике это термин — понятие, определение предмета, вещи, явления. Наше мышление постоянно категоризирует поток опыта, который поступает к нам через органы чувств. Мы воспринимаем свет, но раскладываем его на цвета и оттенки, определяя и отделяя одни от других, наделяем их именами. Мы отличаем одни вещи от других, множество субкатегорий внутри больших категорий-зонтиков. И везде сталкиваемся с границами, терминами. Разнообразие проявляется и здесь: есть народы, которые не различают цветовой спектр так детально, как мы. Индейцы пираха, как и некоторые другие, не различают количество свыше трёх и не имеют больших цифр, определяя всё как один, два, три и «много».
С terminus связано и ещё одно латинское слово — definitio (дефиниция) — выражение, описывающее смысл, определение. В нём звучит корень finitio — конечность и приставка de. De-finitio есть приведение к границе, к точности, ясности данного определения, концепта. Это процедура присвоения термина, образования концепта, связанного со знаком.
В случае символа мы можем говорить о таком редком термине, как infinition — инфиниция. Образованный от того же латинского корня, он строится через приставку отрицания и означает бесконечность или отложенность определения. Инфиниция есть то, что невозможно описать и выразить до конца. Инфиниция близка поэтике, метафоре, подразумеванию или указанию на нечто ещё. Инфиниция подобна пальцу, что указывает на луну: если она корректно составлена и передает эмоцию, словесную суггестию, то она должна перевести фокус внимания мышления на то, на что она указывает. Здесь есть игра указания, выражения и невыразимого. В определённом смысле инфиниция есть граница между языком, речью и безмолвием. Инфиниция или символ могут указывать на то, что в языке невозможно выразить, например, само безмолвие. Когда речь произносится — безмолвие отсутствует. И само слово «безмолвие» всё же произносится, но при этом подразумевается, что мы говорим о том, что не произносится. Это парадокс слома рациональной логики, и мы можем понять, что инфиниция — это некий коррелят или знак по отношению к инстанции хаоса или пустоты.
Здесь стоит вернуться к структуре знака Фреге и посмотреть на такой интересный термин, как «ничто». Само слово «ничто» состоит из обобщающего слова-местоимения «что» (этот корень в славянских языках является производным от того, что есть) и сильной частицы отрицания «ни-». Слово «ничто» есть отрицание чтойности, т.е. сущности, всего сущего в целом. Концептом ничто будет пустота, отсутствие, сродни шуньяте.
Когда мы переходим к углу треугольника, который отвечает за вещь, за объект, всё начинает рассыпаться ещё более стремительно, чем в случае с мифологическими существами. У нас есть слово или символ-инфиниция (~омнипотенция). Есть трудно формулируемый и вербализируемый концепт, который соскальзывает в темноязычие и поэтические образы, кричащие о невозможности сказать что-то определённое о том, что нужно.
А на уровне обозначаемой реальности вообще ничего не существует.
Ничто и его знак
Внимательный читатель уже мог заметить интереснейший парадокс в этой структуре. Мы смогли как-то определить первые два угла треугольника, но левый нижний угол, по итогу, ни к чему в реальности нас не отсылает. Ничто просто нет, и структура знака сыпется. Но с другой стороны, именно это отсутствие ничто парадоксально подтверждает всю структуру. Если бы на месте левого угла было нечто, какой-то «ничто-объект», то тогда оно было бы нам доступно, и вместо инфиниции мы бы оперировали конкретным термином и вещью. Это, конечно же, уже представляет собой практику лингвистического дзена, когда нам необходимо преодолеть логические структуры ума для более широкого и корректного понимания явного мира. Мы это уже встречали в предыдущей главе, когда говорили о внерациональном, нелинейном схватывании мифопоэтики космогонических сказаний.
Но перейдём от особенностей, связанных с сакральным пониманием языка на границе с академической лингвистикой, к конкретным языкам и особенностям, которые существуют внутри них.
Интересным феноменом является языковой пуризм (от лат. purus — чистый) — стремление к чистоте языка от иноязычных заимствований и влияний. В частности, своим языковым пуризмом известна Исландия, в которой есть проект Háfrónska — высокий (Há) поэтический исландский (frón) язык, символом которого является стилизованный Молот Тора. На его примере мы можем рассмотреть коллизию и расхождение между формой и содержанием, когда при сохранении внешней чистоты языка в него всё равно проникает прогрессивная семантика и лексика Модерна.
Начнём с дефиниции семантических полей слова. К семантическим полям, или окрестностям, относятся созвучия — когда мы слышим какое-то слово, то оно, осознанно или нет, вызывает ассоциации с другим словом, которое похоже с этим. Либо мы совершаем ошибку при произношении, например, спутав букву, и у нас получается необычное значение высказывания. Здесь же ассоциации.
Следующее поле — народная этимология, которая зачастую не совпадает с академической этимологией, она даже может ей откровенно противоречить. Но при этом если народ в эту этимологию верит и учитывает её в своих ритуальных и бытовых практиках — значит, она реальна и имеет ценность. Более того, ряд народных этимологий оказал существенное влияние на становление философских концептов и высокой теологии.
Другое поле — это омонимы, слова, которые звучат одинаково, но имеют разные значения. Синонимы — даже если слово другое, имеет другое этимологическое происхождение, но является синонимом для этого значения, то оно может задействоваться и расширять границы употребляемого слова по аналогии с метафорами и аллегориями.
А также лексические значения и связи, когда некоторые слова употребляются только вместе с другими словами или образуют идиомы в языке. Устойчивые выражения либо семантически окрашенные термины, которые меняются в культуре с ходом времени истории.
И вот несколько довольно интересных примеров из современного исландского языка. Tölva — это ноутбук. Дословно с английского notebook — это книжка для записей, а laptop — то, что лежит на коленях. Чтобы не делать кальку с английского языка, т.е. воздержаться от буквального перевода, в исландском языке подобрали аналог, созданный из двух слов: tala — числа и völva — прорицательница, ведьма.
Тут присутствует интересный нюанс. Если мы понимаем ведьму позитивно, если в нашей культуре ведьма — это хорошая женщина, которая приносит пользу обществу и пользуется почётом, то ноутбук — это своеобразная «ведьма чисел». Цифровая прорицательница есть процессор. Тогда ноутбук как современная техника приобретает позитивный окрас.
Но в скандинавских обществах, как и в других архаических и средневековых, ведьма — это негативная и опасная фигура. Ведьм опасались, если их не убивали, то избегали и брезговали их помощью («Сага о Боси»). Обращались к ним вынужденно, когда уже не к кому было обратиться, приходили к ним с опаской и по ночам.
Вся скандинавская традиция и культура говорят о том, что Tölva есть нечто демоническое, к чему не стоит обращаться без нужды и оберега. Но ноутбуками пользуются все, и они считаются хорошим изобретением. Так происходит коллизия: из-за того, что ноутбук «хороший», нам приходится распространять эту моральную оценку и на ведьм, которые хорошими не были никогда. Это одна из слабозаметных коллизий и проблем языкового пуризма, как и трансформаций современного языка и его словаря в целом. Такие детали заметны только через оптику традиционализма.
В качестве позитивного примера обратимся к греческому солнцеликому Божеству Аполлону. В русле народной этимологии его имя Ἀπόλλων толковали как частицу отрицания α- и корень πολλα — многое. Аполлон есть отрицание множества, не-многий, а значит, Единый. Эту этимологию поддержали и взяли себе неоплатоники. А последний языческий император-неоплатоник Рима Юлиан Верный считал, что небесное солнце-Гелиос, как и солярный Аполлон, есть доступный нашему созерцанию лик Единого. То есть на богословский и философский концепт Единого можно было посмотреть собственными глазами, просто взглянув на солнце.
В свою очередь, германская традиция демонстрирует нам свой уникальный поэтический строй, которым записаны заговоры, славления и песни асам и ваннам. Он существенно отличает эту культуру от других европейских, выражая её уникальный языковой и речевой стиль.
Германская поэзия подразделяется на два вида — эддическую и скальдическую. В частности, эддическая характеризуется использованием приёма аллитерации — очень распространённого и очень сложного в своих стилях. Аллитерация — это повторение одинаковых и созвучных согласных в начале и внутри поэтических строк, иногда ещё добавляются гласные, но главное — это повторение звуков либо пар звуков. В то время как рифма — это созвучие в окончаниях поэтических строк и слов внутри строки. Например, русский язык больше тяготеет к рифме и испытал сильное греческое влияние. А аллитерация и эддические стихи необязательно рифмованные. Использование тех или иных приёмов либо их комбинации порождают то, что называется сонорной суггестией, — гипнотическую убедительность, фонетическое звучание этой магии. Это ритм стиха, который можно дополнять ритмом ритуальных музыкальных инструментов, и это то, что напрямую воздействует на ментальность как гипнотическая сила.
Клод Леви-Стросс в работе «Структурная антропология» даёт описание ритуальной песни южноамериканского шамана и того, как она влияет на психологическом уровне на роженицу во время её тяжелых родов. Он поёт специальную песню, которая на уровне своей структуры и фонетики, в первую очередь, и на уровне её непрозрачного лексического содержания (безусловно, прозрачного и понятного и шаману, и роженице) действительно помогает женщине успешно разрешиться младенцем.
Возьмём хрестоматийный пример из Старшей Эдды (Речь Сигдривы):
| Heill dagr!
Heilir dags synir! Heil nótt ok nift! Óreiðum augum lítið okkr þinig ok gefið sitjöndum sigr! |
Славься, день!
И вы, дня сыны! И ты, ночь с сестрою! Взгляните на нас благостным взором, победу нам дайте! |
В исландской версии выделена аллитерация, местами образующая рифму. В русском переводе Андрея Корсуна[9] от неё остался лишь небольшой след в первых двух строках. Смысл стиха передан корректно, но для мифопоэтики важны единство и взаимодополняемость формы и содержания, поэтому всю полноту мощи сказанных валькирией слов мы можем узреть и услышать только на языке оригинала.
Иной пример — заклинание на прагерманском языке, записанное с помощью рун, которое задействует не только фонетический, вербальный аспект языка, но и аутентичную форму письменности, которая была также магической системой. Таким образом, получаются очень многослойные заклинания, которые работают и на уровне аллитерации и рифмы, и на уровне семантики, и на уровне рунических символов, и это всё вместе образует связь. Здесь важно всё.
Если мы хотим передать всю полноту смыслов на русском языке, тогда нам необходимо его полностью заново перепридумать.
Рунический текст заклинания
| Прагерманский
Wiratīwaz wīsīþi Walamōdēr wikkōþi Wiha-Þunraz warōþi |
Русский
Тиу людей учит, Мать павших ворожит, Освящающий-Тунар защищает. |
В прагерманской версии мы видим регулярную аллитерацию в начальных слогах wi-wa и рифму в окончаниях на þi. Звучание текста как бы плывёт само собой, перетекает из строки в строку. Противоположную картину мы видим в русском переводе, где можно выделить только конечную рифму на ит-ет. И удачную старую, обиходную форму слова «ворожить». В целом это отсылает нас к классической и большой проблеме невозможности полноценного перевода поэзии с одного языка на другой.
В философии, которая говорит на собственном высокоабстрактном и синтетическом языке, феномены языка и речи носят фундаментальный характер для нашего бытия в мире. Мартин Хайдеггер выделял речь-Rede — аутентичное, собственное, бытийно-ответственное и деликатное речение. Например, изложение того же мифа или поэзии как высшей формы речи.
Отталкиваясь от фразы немецкого поэта Гёльдерлина[10] «с тех пор как мы суть разговор», Хайдеггер говорит о принципиальном значении диалога и говорения друг с другом, с Божествами. Наше присутствие в этом мире само по себе есть разговор, полилог сущего.
Речь в её негативном аспекте, по Хайдеггеру, называется Gerede — болтовня и сплетни. Это пустая, скучная, бессмысленная и безответственная форма нашего бытия в мире и непрестанного говорения. Немного расширив эту идею, к полюсу неаутентичной речи и языка можно отнести искусственные и псевдоязыки и письменности: эсперанто, волапюк, клингонский, неоязыческую или эзотерико-оккультную псевдолингвистику.
В области клиники этому будет соответствовать шизофазия и инкогерентность речи, когда базовая грамматическая структура предложения сохраняется, но оно абсолютно лишено семантического значения и лексического смысла. Это практически клинический бред.
В культуре постмодернизма мы найдём lalanguage — бессвязное милое или агрессивное бормотание, разговор ни о чём (small talk), глоссолалия и звукоподражание.
Если мы говорим, что речь — это бытийно-ответственное речение, то бытийно-ответственному речению должно соответствовать бытийно-ответственное безмолвие, из которого речение должно выродиться, народиться, выйти как таковое. Слово обдумывается, выводится из пустоты, оно вымалчивается. Выговориться — это излить из себя всё, вытащить из себя. А бытийно-ответственное речение, т.е. пра-слово и ключевой миф, должно быть вымолчано.
В противном случае мы имеем болтовню — вплоть до «болтовни, которая обрывается в молчании». Потому что тот, кто говорил, уже забыл, почему он начал говорить, с кем он начал говорить, что он говорил, к кому, к чему он вёл свою речь. Он теряется в этой речи, в чужих сплетнях и понимает, что он вообще ничего уже не понимает. Он произносит слова и обрывается в пустоту, и у него начинается следующая после шизофазии стадия мутизма — вместо бреда он просто перестаёт говорить, немеет и тупеет.
Наконец, можно вывести очевидный императив, что изучение языков развивает нас и как тех, кто интересуется священным, и как тех, кто сделал священное центром своей жизни и бытия. Изучение языков — это как раз ключ к культурам — и к своей собственной, и к другим, которые нам интересны.
Закончить можно словами Эдварда Эдингера[11]: «Бессознательное любит древние языки». И добавить к этому: чем выше по течению, тем чище вода.
[1] Сергей Бородай (р. 1989) — современный русский лингвист, индоевропеист и философ.
[2] Мартин. Л. Уэст (1937–2015) — английский филолог-классик, индоевропеист.
[3] Герман Вирт (1885–1981) — голландско-немецкий этнолог, близкий к кругам раннего традиционализма.
[4] Иоганн Гердер (1744–1803) — немецкий богослов и активный деятель Просвещения.
[5] Эдуард Сепир (1884–1939) — американский этнограф и лингвист.
[6] Бенджамин Ли Уорф (1897–1941) — американский лингвист, ученик и продолжатель идей Э. Сепира.
[7] Фердинанд де Соссюр (1857–1913) — крупнейший швейцарский лингвист и семиотик, предтеча структурализма.
[8] Готлоб Фреге (1848–1925) — немецкий философ, сторонник логико-математического подхода.
[9] Андрей Корсун (1907–1963) — советский поэт и переводчик-скандинавист.
[10] Фридрих Гёльдерлин (1770–1843) — выдающийся немецкий поэт, представитель романтизма, философ-неоплатоник.
[11] Эдвард Эдингер (1922–1998) — психолог, последователь К. Г. Юнга.
