Германо-скандинавский миф | Структуры Сакрального

Смотреть: YouTube | Odysee | TG
Слушать: Аудио (↓) | Плейлист
Скачать: Презентация PDF | Книга

Когда мы начинаем разговор о трансгрессивном, или «левом», измерении в рамках германо-скандинавской мифологии — и, в частности, этой традиции как действующей религиозной системы, у которой есть множество приверженцев среди западных людей, — важно понимать, что мы всегда имеем дело с современными интерпретациями и гипотезами.

Если та же вамачара — явление Средневековья, уходящее некоторыми корнями в древность и основанное на нормативной адвайтистской интерпретации Вед, то трансгрессивный германский мифос разворачивается буквально в наши дни. Это хрестоматийный пример silene noctiflora, со всеми присущими достоинствами и недостатками такой ситуации. Каждый плод созревает в свой срок, и время прочтения культа Одина слева — это время кануна Рагнарёка, долгой зимы Фимбульветр, эпоха распада морали и закона, как она предсказана Вёльвой в её известном прорицании, которое открывает «Старшую Эдду». Таким образом, трансгрессивное прочтение, с одной стороны, объективно опирается на аутентичный германский мифос, но с другой — предлагает иную расстановку акцентов, другие герменевтические доксы и образность, сообразно изменившимся метафизическим условиям эпохи.

Метафизический и исторический путь жизни германо-скандинавского мифа можно уподобить движению солнца на небосводе. Точка летнего солнцестояния, название праздника середины лета, Midsommar на шведском языке, — это исторический пик и нормативная структура старой германской традиции. Точка великого полдня, триумфа Должного-Вирда. Можно также вспомнить учение Юлиана Верного о том, что небесное солнце-Гелиос есть зримый лик Единого.

После него солнце начинает клониться к закату, что исторически будет соответствовать этапу упадка германо-скандинавского язычества, эпохе средневекового синкретизма (особенно в сфере христиано-языческой магии), христианизации Скандинавии и, наконец, переходу в атеистическое время Модерна и Постмодерна с его [нео]языческими симулякрами. Это уже соответствует солнцу, которое закатилось за горизонт дня, и наступила ночь — ночь года как тёмная, холодная и беспросветная зима. Здесь мы вступаем на порог мистерии середины зимы, праздника Йоля, смерти и возрождения года и восхода солнца в новом цикле, с другой стороны Колеса. Но пока, на уровне метафизики, этого не произошло. Мы пребываем в режиме noch nicht, всё ещё нет, в метафизике ожидания.

Метафора Колеса года и движения солнца

Вопрос о трансгрессии возникает в момент развилки или различия двух отношений к самому событию заката солнца — в метафизическом плане, где светило выступает символом и метафорой самой жизни традиции и культа верховного Божества.

Сторонники того, что мы ранее определили как «путь правой руки», настаивают на необходимости реставрации языческой традиции в наши дни, и их убеждения и методы буквально подобны и стремятся искусственно, «механически» вернуть солнце на небосвод. По аналогии с тем, как длинную жердь опускают в колодец (за горизонт), чтобы вытащить из него ведро с водой (вернуть солнце назад). При этом положение солнца на небе должно соответствовать выбранной «идеальной» эпохе, которую реконструируют такие верующие: Средневековье, эпоха бронзы, эпоха викингов или ещё более мелкие ответвления и отрезки из истории.

Такой подход, открыто или неочевидно, но игнорирует факт эсхатологии в самом мифе, толкуя его аллегорически или насквозь профанно — будто бы «конец света уже случился, а сейчас в XXI веке мы уже в новом цикле». Такое отношение к традиции не выдерживает никакой критики и является эскапизмом и ролевой игрой, даже если она исполнена с филигранной исторической, археологической и лингвистической точностью. Внешняя достоверность и ортопраксия (правильное повторение ритуала и формы) здесь не являются решающими.

Другой путь предлагает следовать латинскому принципу fidelis, верности, что значит: приводить традицию и теологию в соответствие с эсхатологическим фактом захода солнца и метафизической зимы мира.

Это путь следования за солнцем — рискованный спуск за границу мира, т.е. трансгрессия смерти солнца, года, мира, традиции, Божеств и т.д., со всегда неочевидной, негарантированной перспективой нового начала. Последний момент можно уточнить, отталкиваясь от расхожей фразы: «первый раз — случайность, второй — совпадение, третий — закономерность». Так вот, обыденное сознание склонно воспринимать обновление года и мира в точке зимнего солнцестояния как абсолютно гарантированную, объективную закономерность. Чтобы ни случилось — так будет всегда. Этот подход вселяет уверенность и надежду «широким массам». С точки зрения трансгрессивного сакрального и метафизики, возрождение солнца, мира и Божеств после их смерти в точке Йоля каждый раз случается. Это всегда событие и решение; точка высшего экзистенциального напряжения и захватывающей дыхание цезуры.

Соответственно, трансгрессивный путь в рамках современной германо-скандинавской традиции означает скептическое отношение к неоязыческой реконструкции и её духовным перспективам. Ставка делается на верность пути солнца и смену настроя интерпретации. Потому что закат и смерть солнца — это и есть следование за мифосом, за должным ходом вещей, за роком норн и вслед за самим Одином.

Один предстаёт в мифах как великий странник, который непрестанно путешествует среди миров и людей, укрытый масками, шляпой и синим плащом. В число его имён входят и такие: Gangráðr — Советчик в пути, Vegtam — Уставший в пути. Оба имени происходят от корней gang и veg/weg, которые сохранились в германских языках в значениях проход, путь, тропа, дорога или в повелительном уйти, убрать, убираться. Отсюда уже знакомый нам образ и метафизика странника и первопроходца, ведь трансгрессивная германо-скандинавская мифология есть неизведанные земли с не нанесёнными на карты тропами. Здесь всё — впервые, и всё — похоже, но другое. Отсюда — объективное и, вероятно, не снимаемое различие и противоречие между двумя этими путями [на уровне срединного мира].

Как мы уже упомянули, раскрытие «левого сакрального» в рамках германо-скандинавского мифоса — это явление современное и молодое. Первые попытки и прямые формулировки относятся уже к XX веку и связаны с конкретными персоналиями. На их примере мы увидим как раз ошибки и недостатки того, что широко и нарицательно именуют «путём левой руки».

В данном случае мы говорим о западной ветви (США, Европа, минимально территория России) современного германо-скандинавского язычества, известного под множеством самонаименований на основе исландского языка: Asatru — верующие в асов, Forneskja (датский Forn Siðr) — старый обычай; староанглийское Troth — верность и др.

Основное различие между религиями «правой руки» и «левой руки» на Западе лежит в плоскости коллективного или индивидуального пути почитания. «Праворучные» религии, с их точки зрения, — априори массовые или коллективные, такие как авраамические, дакшиначара и т.д. Этому противопоставляется идеал индивидуализма, личного почитания.

С коллективизмом соотносится и принцип двайты — различия между группой верующих и их Божеством, которому они поклоняются. С другой стороны, индивидуальный путь предполагает не поклонение, но перспективу обожения, т.е. слияния души с Божеством. Такую точку зрения выражает Стивен МакНаллен[1], один из ключевых идеологов североамериканского асатру, считая, что такой подход делает современное германо-скандинавское язычество «леворучным по умолчанию».

Несмотря на очевидное созвучие заявленной дистинкции тем структурным положениям, которые мы уже разъясняли ранее, в случае с западными неоязычниками есть и дополнительные факторы влияния, которые следует учитывать.

Первое: несмотря на то что индивидуализм заявляется как идеальный и нормативный путь духовности и отношений человека с асами, сами языческие общины, особенно организация МакНаллена, всячески стремятся именно к коллективности и увеличению числа своих последователей, к созданию так называемых kindred — кланов с родственными связями или тесно слаженных дружбой и верой общин.

Второе: противопоставление индивидуализма коллективизму во многом связано с политической полемикой и клише времён холодной войны и противостояния левому, советскому коллективизму с позиций англо-американского индивидуализма и либерализма. Здесь мы касаемся уже более широкого контекста англосаксонского Модерна. К тому же, поскольку большинство последователей асатру в США являются в разной степени сторонниками правых или консервативных идеологий, зачастую их риторика противопоставляет левому коллективизму (класс, меньшинства) коллективизм справа: народ, нация, раса и т.п.

Третье: заметно, что очень сильное влияние на американскую ветвь асатру оказала англо-американская и немецкая протестантская этика индивидуализма и локальных малых общин. И даже эстетика, которую легко увидеть на примере собраний Asatru Folk Assembly, проходящих в старых протестантских церквях, выкупленных в собственность.

Поэтому их понимание духовности поверхностно, и оно сильно напоминает всё те же отношения «пастор и его община», а не аскетизм или экстатику. Значительная часть текстов современных асатру так же посвящена этике, а не метафизике и мистической теологии.

Стоит учитывать и бурный культурно-исторический контекст и атмосферу второй половины XX века в США, на фоне которых происходили полемика и становление местного неоязычества. Ёмкую формулу для этой разнообразной культурной парадигмы Постмодерна предложил американский издатель Адам Парфрей[2] — Apocalypse Culture, или культура времён Апокалипсиса. Уже в названии заложена провокация: Апокалипсис уже свершился, а окружающая нас культура — это де-факто культура конца света со всеми вытекающими последствиями. Парадигма Apocalypse culture сосредоточена на различных маргинальных, контр- и антикультурных аспектах западного, преимущественно североамериканского, общества: нигилизм, малоизвестные и скандальные секты и культы, серийные убийцы, свидетели НЛО, различные виды конспирологии, оккультизма, сексуальные девиации, насилие в обществе, неформальные субкультуры, политические радикалы, маргинальная литература и т.п.

В эти же годы в США происходит бум рок-музыки, который порождает или оказывает сильное влияние на смежные субкультуры, такие как байкерские клубы, включая криминальные. С 1980-х остывшее движение хиппи, которое проявляло интерес к неоязыческой духовности, сменяется агрессивной рок-волной, из которой выходят готические сообщества на стыке декаданса, фэнтези, литературы и кинематографа ужаса, BDSM и набирающего популярность поп-сатанизма*. Ещё более активное движение начинается с приходом из Северной Европы музыкального жанра black-metal, яркие представители которого (Варг Викернес[3]) напрямую обращаются к языческой эстетике и религиозности. Что порождает веер поджанров в музыке, визуальном искусстве и дает толчок к более тёмной, по сравнению с эпохой хиппи, интерпретации и эксплуатации языческого наследия в массовой культуре. Позднее к этому добавляется и линия индастриал музыки, связанной больше с европейским оккультизмом и сатанизмом*.

Все эти субкультуры образуют единый плавильный котёл идей, персоналий, эстетики, издающих лейблов и т.д., из которого берут начало и некоторые корни современного западного неоязычества, и его связи с трансгрессивной метафизикой.

В качестве примера можно назвать писателя-оккультиста Стивена Флауэрса[4], который активно связывал германо-скандинавскую традицию и «путь левой руки» как его понимают на Западе. Флауэрс — выходец из оккультно-сатанинской* среды, член «Храма Сета»*, «Ордена Трапецоида» и других постмодернистских эзотерических организаций, уходящих корнями к ЛаВею* и Кроули. Такой бэкграунд предопределяет ту оптику, через которую Флауэрс интерпретирует германо-скандинавскую мифологию в своих работах.

Фабулу всего североамериканского «пути левой руки», которая вчитывается в мифологию, можно свести к серии конкретных пунктов:

• индивидуализм, некритично совпадающий с либерализмом и Модерном;
• индивидуальные переживания как основа духовного опыта и интерпретации, субъективизм, переходящий в эгоцентризм;
• антиномизм или имморализм относительно общественных норм, законов, морали, этики и эстетики;
• ставка на личное, персональное обожение (эта цель заявляется не везде);
• синкретизм — поверхностное и некритическое смешение различных доктрин, мифологий, эзотерических авторов и нарративов, особенно в области эстетики;
• превалирующий акцент на «чёрную» оперативную магию, «малое делание» и т.п. (фактически, именно к обычной магии «деяния в обмен на мирские блага» редуцируется весь пафос западной «трансгрессивной» школы).

Поэтому относительно трансгрессивного прочтения германо-скандинавской мифологии на Западе можно сделать единое генеральное заключение:

Западная парадигма «пути левой руки» фактически утверждает субъективный дуализм, унаследованный из монотеистических религий по образцу противостояния Света и Тьмы. И в рамках этого дуализма Света и Тьмы западный «путь левой руки» не достигает горизонта адвайты, снятия противоречий в инстанции Единого, но выбирает сторону Тьмы в рамках уже названного дуализма.

Очевидно, что это качественное различие от вамачары и недуальных концепций истины и духовности на Востоке и в Азии. Тем самым, мы находим актуальное состояние «пути левой руки» на Западе глубоко неудовлетворительным. Оно является продуктом культуры Постмодерна в сфере духовности и не преодолевает элементарного монотеистического дуализма, лишь переставляя свои акценты внутри него.

Другой автор, который нас интересует и который, на наш взгляд, делает качественный шаг преодоления собственной культурной среды, — это американский философ Коллин Клири. Его идеи мы уже упоминали в предыдущем разделе. В своё время он был сразу принят в «Рунную гильдию» Флауэрса за свою работу о рунах, которая позднее вышла в книге «Что есть руна?».

В своих штудиях Клири более опирается на философию традиционализма, работы Юлиуса Эволы и вамачару, в частности тантризм.

Для Клири «путь левой руки» и есть чистая трансгрессия на фундаментальном уровне. Он пишет, что это единственный путь, который остаётся нам сегодня и в рамках которого может развиваться скандинавская традиция. «Путь левой руки» — это значит стать чужим для мира Модерна, опустошить разум, чтобы наполнить сердце, и сделать тантрический или дзенский прыжок веры в новое начало. Известный пример с тем, как североамериканские индейцы раскрыли культ пейота, после того как колонисты уничтожили их священных буйволов, — это иллюстрация смены мифопоэтики и достаточный пример частного случая трансгрессии, перехода.

По Клири, борьба за будущее не имеет смысла, потому что это будущее априори лежит во всё продолжающейся Кали-юге. Любой проект утопии — всё ещё посюсторонний. Поэтому ставку надо делать на то, что будет потом в другом начале. Это лежит за пределами какой-либо политической или философско-этической идеологии, потому что всё, что принадлежит этому берегу мира, будет буквально уничтожено в Рагнарёк. Тем самым, настроение Клири близко к знакомому нам вожделению Sehnsucht, обращённому к новому золотому веку. Для этого нам нужно открыться бытию — здесь Клири очевидно присоединяется к идеям Мартина Хайдеггера. Но в условиях Модерна и Постмодерна это сложнейшая задача. Мышлению Коллина Клири принадлежит заслуга такой постановки вопроса с опорой на философию, возвышение интеллектуального уровня над эзотерикой и эпатажными субкультурами предшествующих десятилетий.

Предварительное рамочное рассмотрение показывает нам, что тема трансгрессивного прочтения германо-скандинавского мифоса на самом раннем этапе сталкивается с существенными проблемами и культурными искажениями, оккультно-эзотерической профанацией.

Но и начать с чистого листа мы не можем — в рамках философской интерпретации это, в целом, невозможная и ошибочная постановка задачи. Поэтому дальнейшее изложение трансгрессивной парадигмы — это учёт и преодоление предшествующих заблуждений и тупиков на всех уровнях, начиная снова от космогонии и далее до высшей теологии, антропологии и эсхатологии.

Космогония скандинавов так же упоминает инстанцию примордиального хаоса в третьем стихе Прорицания Вёльвы:

3. В начале времён, когда жил Имир, не было в мире ни песка, ни моря, земли ещё не было и небосвода, бездна зияла, трава не росла.

3. Ár var alda, þar er ekki var, var-a sandr né sær né svalar unnir; jörð fannsk æva né upphiminn, gap var ginnunga en gras hvergi.

Это уже упоминавшаяся нами неоднократно строка gap var ginnunga, где gap — пустота, раскрытость, чистое пространство без ничего, «бездна». В русском переводе слово ginnunga дано как зиять, но лингвист Ян де Фрис указывает, что это старонорвежское слово означает околдовывать, накладывать чары, ворожить. Здесь мы сталкиваемся со свойственным инстанции изначального хаоса ускользанием от внимания мифоса, с лаконичным упоминанием, которое покрывается чарами (ср. тому, как заклинание затягивает раны) или полагается источником любой поздней магии. Самого же мира пока вообще нет, ничего из привычных ландшафтов, — только злой великан Имир, из частей тела которого асы создадут леса, горы, небосвод и моря.

Схожая ситуация с хаосом и у Гесиода: он упоминается в начале как отец Ночи и Мрака, своих классических дейктических символов и эпитетов. А далее мифологии, и греческая, и германская, уже сосредотачивают всё внимание на том, как развёртываются внутри мира порядки сущего, действуют первые существа, Божества и герои, которые приводят мир к гармонии космоса, к порядку и закону.

В обоих случаях лаконичное упоминание изначальной пустоты, ничто, обрамляется апофатической поэтикой или отрицаниями, с которыми позднее мы будем иметь дело уже в высшей теологии.

В тантрической структуре тримурти главенство переходит от Творца-Брахмы к разрушающему сущее Шиве. В германском мифе мы не найдём такого разделения функций среди Божеств и мифов об их чередовании, но существует гипотеза о замещении высшего Божества Тюра на Одина в древние времена.

Имя аса Týr происходит от прагерманского *tīwaz, Бог, восходящего к протоиндоевропейскому *deywós, небеса. Это индоевропейский Отец-Небо. Греческий патриарх Олимпа Ζεύς так же восходит к этому корню. Поэтому, согласно гипотезе, мужское Божество правосудия и, вероятно, войны Тюр/Тиу было классическим светлым патриархом божественной семьи и своих народов.

О падении Тюра повествует миф о пленении чудовищного волка Фенрира, бастардного порождения йотуна Локи и великанши Ангрбоды. Другие их отпрыски — великий змей Йормунганд и владычица мира мёртвых Хель.

Асы и ваны ожидали многих бед от титанических чудовищ, поэтому решили сбросить Змея в океан, а волка сковать цепями. Но Фенрир был столь силён, что воспринимал попытки сковать себя как игру. Тогда асы прибегли к хитрости и с помощью магии создали цепь Глейпнир. Почуяв подвох, Фенрир согласился быть скованным, только если Тюр вложит в его пасть свою правую руку как залог, что асы не замышляют коварства. Когда же он не смог порвать опутавшие его цепи, он откусил Тюру руку — и так верховный ас, совершив своеобразное предательство или нарушение закона, которому он же и покровительствовал, лишился своего положения. А Фенрир остался скованным до начала Рагнарёка.

Позднее корень týr сохраняется в составных именах асов как регулярный эпитет владыка, господин или бог.

А место верховного Божества, главы союза родов асов и ванов, занял Один.

Исландское и норвежское имя Óðinn, германское Wodan, восходят к прагерманскому Wodanaz, к корню *wōdaz — исступление, ярость. В старонорвежском и исландском напрямую связано со словом óðr — душа, вдохновение, исступление, поэтический задор, раж, распаление души и даже одержимость.

Один, восседающий на троне Хлидскьяльв

Один — крайне противоречивая и сложная фигура среди европейских Божеств. Он соединяет в себе множество функций, которые в других традициях обычно распределяются по разным Божествам и духам, которые нечасто оказываются во главе пантеона. Один амбивалентен и выступает как замочный камень в своде всей германо-скандинавской мифологии, придавая ей завершённый вид и предопределяя весь последующий потенциал для раскрытия теологии и герменевтики.

Вотан — Божество войны и битвы, даритель поэзии людям, покровитель мудрости и магии, своей жертвой добывший миру речь и руны. Он — ас смерти, владыка павших в бою и одновременно отец людей и устроитель порядка. Странник под масками, хитрец и обманщик великанов. У него порядка сотни различных имен (хейти) и ролей, которые он выражает в мире.

Его спутники — два волка Гери и Фреки, Жадный и Прожорливый, и два ворона Хугин и Мунин, Мысль и Память, которые шепчут ему обо всех событиях во всех мирах.

Как и Тюр, Один — Божество Неба, но, в отличие от предшественника, его небо — ночное. Его синий плащ нередко толкуют как небесное покрывало с отверстиями-звёздами. Один — фигура тяжёлая, тёмная и, как мы видим, сопряжённая с уже знакомой нам пограничной семантикой: ночь, темнота, экстаз, смена личин, сакральные нарушения правил и табу по принципу «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку». В современной живописи неспокойная, мрачная и текучая атмосфера германского мифоса передана в циклах иллюстраций Артура Рэкэма[5].

Артур Рэкэм, иллюстрация к сказкам братьев Гримм

Одно из наиболее интересных хейти Одина — Alföðr, Всеотец или Отец всего. Близко к этому и другое его имя — Jölföðr, Отец Йоля, или Jölnir, Йольский. Так как точка зимнего солнцестояния, Йоля, — это мистерия смерти и возрождения всего мира, который есть Великий Год.

Поливалентность и обилие имён, особенно предельно возвеличивающих размах могущества и всеохватности Одина-Всеотца, его связь с истоками мира, космоса, времени и т.д., закладывают основания для его монистической теологии и культа. Он не только вершина или краеугольная фигура, за его ликами скрывается и смотрит в мир Единое. И в плюральности его ликов, имён и странствий оно манифестирует себя в мире множества. Как Вдохновляющий или Исступляющий он есть активная форма Ума-Единого, который экстатически мыслит, воображает этот мир, — аналогия с неоплатонизмом.

Поскольку наш фокус внимания сходится на Одине, нередко трансгрессивное прочтение германо-скандинавского мифоса лаконично называется одинизмом.

Один покровительствует воинам, и его культ был особенно силён и развит в эпоху викингов. В воинской сфере мы также можем выделить одинический типаж на контрасте с властной фигурой конунга, короля или вождя войска.

Как мы помним, любой вождь есть воплощение фигуры монарха в прямом значении единоличной власти, максимального гуманизма, сходящегося фокусом на одной фигуре. У короля или конунга есть его свита, необходимые атрибуты власти — яркая одежда, доспехи, шлем, скипетр, корона, его двор, уникальные драгоценности со своими легендами и именами, его казна и, наконец, личное именное оружие и штандарты.

Вождь есть фигура максимальной индивидуации, он суверен и лицо народа, глава своих людей. И блеск, и славу своей власти он магнетически транслирует своим вещам, близким и родным. Подобно солнцу, что освещает всё близь и даль себя. Это нормативная светлая, «правая» фигура воинской и властной доблести, известная нам во многих классических культурах.

Современная перерисовка пляшущих воинов
с бронзовой пластины VIII века (о. Эланд, Швеция)

Второй и противоположной фигурой будет отрешённый воин, который выходит на поле битвы голым либо с минимальной одеждой. У него только необходимое оружие в руках. Вероятно, он будет украшен магическими узорами, измазан пеплом и опьянён священными отварами. Его вдохновляют сама стихия боя, песня и пляска щитов, секир и клинков. Это аскетичный и экстатичный образ воина, и он тоже выражает принцип моноса, единичности. Такой воин готов умереть в битве в любой момент. Берсерки — неистовые воины в медвежьих шкурах — считаются наглядным примером такого воинского типажа.

В индийской мифологии Хамса, белый лебедь, является символом высшего совершенства, и считается, что хамса — это название легендарной и утраченной варны, сословия правителей, в котором ещё не было разделения на мирскую и духовную власть, т.е. хамса есть изначальное единство брахмана и кшатрия. Две отдельные варны появляются позднее, когда нарастает упадок, и потом они начинают конфликтовать между собой.

Эсхатологический сдвиг типажей

В эсхатологической перспективе изначальная фигура царя-жреца в малом, оскудевшем масштабе отражается уже в последней фигуре воина-мага. То есть принцип соединения начал сохраняется, но от изначальной гармонии и силы остаётся лишь подобие, о чём писал и Юлиус Эвола. Так вот, Один в данном случае выступает как двоякий архетип: сам по себе он и царь, глава всех Божеств и почитающих его народов и мужских союзов, жрец и маг, — но в срединном мире Мидгарда он покровительствует как раз отрешённым воинам-магам и верным викингам.

Германская культура в целом очень танатоцентричная, и фигура и культ Одина это всецело подчеркивают. Его имя Valföðr означает Отец павших, но кто является или может являться женской фигурой с той же ролью, кто есть германская покровительница смерти?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо прояснить существующие культурные различия в представлениях о правильной и неправильной смерти у германцев. Правильная смерть — это смерть с оружием в руках, в бою. В крайнем случае это ритуальное самоубийство, например, падение на тот же меч чтобы «умереть от стали». Правильная смерть подтверждает правильную жизнь, наличие чести у человека и может послужить залогом долгой памяти и славы о нём. А также гарантирует достойное посмертное существование души.

Ей противоположна «соломенная смерть» — от старости или болезни, лёжа на соломенной постилке или в постели. В такой смерти нет добродетели, это смерть крестьян.

Отсюда мы видим и различие в последующей загробной жизни души. Умершие соломенной смертью отправляются в Хельхейм — нижний холодный мир, который не является как таковым адом в духе «Божественной комедии» Данте[6], но предстаёт как укрытое туманом пространство тотальной скуки. Там нет изобретательных мучений, но нет и никакой жизни, событий и длительности времени, сплошное забвение. Оттуда никто не возвращается, даже Божества. Владычествует над этим миром уныния йотунша Хель, от чьего имени Hel происходит и современное английское слово Hell, ад, понимаемое как раз в христианском духе как место пыток и наказаний.

Но Хель — это не богиня, она не принадлежит к числу благородных и высших существ, к родам асов или ванов, которые правят миром из своих чертогов. Поэтому она только хозяйка Хельхейма, куда её поставили асы, когда устраняли опасных детей йотуна Локи.

Воины, павшие в бою, попадают в чертоги самого Всеотца — в залы Вальгаллы, где они непрестанно пируют и сражаются, умирают и оживают вновь в ожидании, когда они снова и все вместе выступят на стороне Божеств в финальной битве против титанов-йотунов и армии мертвецов Локи. Попасть в Вальгаллу — высшая цель и доблесть для посмертного пути воина. Лучших из павших — будущих эйнхериев Всеотца — отбирают с поля битвы девы-воительницы и дочери Одина, valkyrja, валькирии. Слова valkyrja и Valhöll образованы от одного корня val — павший, сражённый в бою; с ним связано современное английское слово fall со схожим значением падать, павший, опадать и, в переносном смысле, осень.

И среди валькирий мы обнаруживаем интересующую нас фундаментальную женскую фигуру, их предводительницу под именем Valfreyja — Владычица павших.

Это — эпитет Фрейи из рода ванов, особо почитаемой Богини красоты, любви и смерти. Под именем Valfreyja она составляет пару Отцу павших, одно из имён которого Valtyr — Владыка павших или Павший тюр [Божество]. В своей более миролюбивой и нежной ипостаси Фрейя отправляет половину павших воинов в Fólkvangr, Фолькванг, поле людей. Считается, что после смерти там они встречают возлюбленных.

Фрейя с колесницей, запряжённой кошками или горностаями

Имя Freyja в старонорвежском означает Госпожа, Супруга, откуда немецкое Frau. Имя также сближают с немецкий frei — свободный, так как его старая форма frey образует омонимию с именем брата Фрейи Фрейром, Freyr. И слова «свободный» и «господин» зачастую используются как синонимы, образуя единую семантику.

Покровительство смерти и павшим не мешает Фрейе быть женской персонификацией эроса в германо-скандинавской мифологии. Известна амбивалентность женских Божеств, которые одновременно выступают и как покровительницы смерти, и как подательницы жизни, урожая и фертильности. Это типичная черта Великой Матери, часто встречающаяся в аграрной метафизике. Такова, например, и греческая Деметра в мифе о похищении Персефоны Аидом.

Фрейр и его вепрь Гуллинбурсти

Юлиус Эвола в книге «Метафизика пола» выделяет два типа женственности в метафизических доктринах. Он говорит о деметрической и афродической женственностях, отталкиваясь от греческих Деметры и Афродиты соответственно.

Деметрическая женственность связана с материнством и домашним очагом. Это мать, супруга, хозяйка. Это метафора и символика возделанного поля, окультуренной земли, противопоставленной дикой природе и её стихиям. Земля возделывается человеком, а женщина покоряется мужчине и входит в его дом и род, растит его детей.

Афродическая женственность — это свободное проявление эроса с женской стороны, чрезмерной красоты и не обременённости мужской волей. Отчасти к этому типажу относятся легендарные femme fatale из исторических сказаний, типажи любовниц, своенравных принцесс, цариц или жриц. В метафизическом плане к афродическому полюсу относятся и тибетские дакини — гневные, обнажённые и дарующие мудрость. А также Шакти в майтхуне с Шивой. К этому же кругу относится и Фрейя.

В качестве мужа мифы приписывают ей союз со смертным по имени Óðr, Од, в котором угадывается человеческая ипостась Всеотца. Но Од быстро покидает её, поэтому она считается вдовой. У неё есть две дочери, которые не играют роли в её мифологическом цикле.

Широко известны её сексуальные похождения и свободный нрав, в чём её дважды упрекают Локи на перебранке у Эгира, и вёльва Хюндла, которую Фрейя принуждала помочь своему неудачливому любовнику Оттару. Но человеческие критерии морали не применимы к Божествам и их нраву, поэтому их образы не очерняются и лишь каждый раз превосходят любые инвективы. К тому же традиционные культуры знают практику ритуально-фестивального поношения Божеств и рассказывания скабрезных историй о них, которые антиномически призваны только усилить и возвысить самих Божеств.

Таким образом, Один есть краеугольный камень из мужского круга асов, а Фрейя — краеугольная фигура из женского круга и рода ванов. И, несмотря на то что она не является супругой Одина напрямую, она равна ему и является его метафизической «парой» по многим ролям и образу поведения.

Мы уже неоднократно упоминали Фенрира, Хель и Мирового Змея, детей Локи, пришло время уделить более подробное внимание и этой фигуре мифа.

По своей природе, по родовому происхождению, которое было очень важно в древнескандинавском обществе, Локи — йотун, сын Фарбаути и Лаувейи. Он не ас, не ван. И вообще не Божество. Он представитель титанического рода. Исландское слово jötunn означает гиганта, титана; но глубже на уровне прагерманского и протоиндоевропейского языков этот корень имеет значение хавать, жрать. В германском логосе йотуны — это фигуры, аналогичные греческим титанам, и выражают тот же принцип хюбриса, дисгармоничной чрезмерности, подчёркнутой в их имени как жадно жрущих, преимущественно грубых и тупых созданий. За редким исключением древних патриархов йотунского рода, которых одолевает в мере мудрости только Всеотец.

Имя Локи не имеет ясной этимологии, чаще всего его возводят к прагерманскому *luką — замыкать, закрывать, сродни позднему английскому to lock. По другой версии, его имя означает огонь, языки пламени, от старонорвежского logi. Версия, что в триаде творящих людей асов Один-Хёнир-Лодур, последний — это имя Локи, не имеет убедительных подтверждений и является ложной гипотезой.

Локи входит в первый ряд германо-скандинавского пантеона, заключив побратимство с Одином. Пока он придерживается договора и старается соблюдать этос Божеств, он выступает как своеобразный трикстер, который устраивает неприятности и потом решает их с выгодой для асов и ванов. Защищает божественные рода от угроз со стороны йотунов, турсов, двергов и др.

Но корневая суть и главная роль Локи во всей мифологии — это приближение и развёртывание конца света, Рагнарёка. Все ключевые события, акты мировой пьесы, связаны с его злодеяниями, бастардными порождениями, предательством Божеств, устроительством убийства светлого Бальдра и зачином перебранки у Эгира. Это приводит его к тому, что асы и ваны излавливают йотуна, принявшего облик лосося, в реке и приковывают его к скале, где на лицо ему постоянно капает яд змея. В конце, на поле битвы Вигрид, Локи прибудет со своей армией нежити на корабле из ногтей мертвецов Нагльфаре.

В западной культуре и метафизике, Локи — это германский аналог Люцифера и фаустианская фигура вечного зачинателя, чьи дела всегда заканчиваются проблемами и провалами. При этом ряд мифологем очень сильно сближает его с другим богоборцем Европы — Прометеем. Подробное сравнение этих фигур присутствует в наших книгах «Приближение и окружение» и «Традиция и футурошок».

Прикованный к скале Локи и пытающий его змей.
Аналогично прикованному Прометею и орлу

Если сравнивать Локи с Одином, единственным подлинным источником его легитимного присутствия в Асгарде, то Локи выступает как его тёмный дубль. Один — странник, покровитель хитрости и коварства, который обманом добывает у йотунов Мёд Поэзии, знание о роке и смерти Божеств в Рагнарёк, жертвует собой ради знания о судьбах. И Локи пытается повторять такой же модус поведения, но в своем регистре у него не получается ничего: его трикстерские начинания направлены на асов и ванов, вызывают риски, проблемы, конфликты, которые ему приходится разрешать с ущербом для себя. Его хитрость неполноценна, он — неудачливая тень Всеотца. Там, где Один по своему царскому произволу нарушает табу и совершает трансгрессию [Jovi], Локи остаётся униженным и осмеянным [bovi].

Как и Прометей, Локи так же стоит особняком от рода титанов: сначала он принимает сторону Божеств против них, но потом его природа берёт верх, и он становится эсхатологическим актором. Эрнст Юнгер в своих размышлениях об этой фигуре подчёркивает его отделённость тем, что на поле финальной битвы Локи прибывает и располагается отдельно от своих «собратьев» во главе с огненным титаном Суртом.

Рок Владык, современная иллюстрация

Именно Сурт — от исландского Surtr, вероятно, от прилагательного svartr, чёрный, — завершает всю историю мира, совершая цезуру, финальное сечение: он срубает огненным мечом Иггдрасиль, повергая весь мир в огонь, где пропадают все мертвецы, эйнхерии, йотуны, асы, ваны и люди. Только потом мир возродится вновь с присущим ему дуализмом и возвращением из мира мёртвых новых юных Божеств — Бальдра, Хёда и пр.

Здесь мы можем заметить интересную метафизическую асимметрию между греками и германцами. У греков титаномахия — это космогоническое событие, светлые олимпийцы побеждают и сбрасывают в Тартар титанов, гекатонхейров, циклопов и т.д., тем самым устанавливая закон и порядок божественной власти в космосе.

У германцев же ключевая битва между Божествами и йотунами — событие эсхатологическое, оно венчает и результирует всё бытие мира, по сути являясь важнейшим горизонтом проявления мира как порядка. В основе всего лежит долг Рагнарёка, смерти всех существ, родов и всего мира. Бытие-в-мире берётся взаймы у смерти. Здесь также можно подчеркнуть, что дерево — это не только символ мироздания, но в исландской поэтике это устойчивая метафора, нарицательный троп (кённинг) для человека. Срубание Иггдрасиля и мировой пожар — это, в том числе, личная эсхатология и кремация.

Таково первое приближение и расстановка акцентов на пути к трансгрессивному прочтению германо-скандинавской традиции. Пока что мы видим, что оно практически не отличается от классического представления о том, какой была структура и содержание скандинавской мифологии в древние времена.

Далее, уже на новом витке, мы пойдём глубже в теологию и антропологию, опираясь на краеугольную фигуру Всеотца.

Фигура Вотана является сизигией различных, но неразрывных полюсов: верховное Божество — «шаман», покровитель мудрости и раздора, войны и побед, конунг конунгов, маг и поэт. Он соединяет в себе те качества и начала в мире, которые мы ранее разделяли по условным полюсам «правого» и «левого».

Исторически и в культуре стоят на первом плане и пользуются большим вниманием воинственные и «правые» аспекты, функции и мифы об Одине. Те, где он выступает воином, дарителем ярости битвы, покровителем викингов и т.п., сугубо воинские архетипы, легенды и саги, имена, славления и эстетика образов. Это внешний круг в структуре идентичности Всеотца.

Схематическая структура идентичности Вотана

Внутренний круг — это тоже известные мифы и странствия Всеотца, но которым уделяется меньше внимания. К ним относится миф о его саможертвоприношении, о жертве глаза в залог головы Мимира, кража Мёда Поэзии, смертельные состязания в загадках с Вафтрудниром и Вёльвой; тайна слов Бальдру на смертном одре, тайна разговора с Мимиром перед Рагнарёком — на эти вопросы в традиции нет ответов. Здесь он проявляется уже не воинскую, условно кшатрийскую природу, но брахманическую или философскую, связанную с мудростью, умом и принятием судьбы.

В самом же центре находится точка апофатической самости, Nicht-Selbst Всеотца, о которой можно говорить только с актуальных позиций трансгрессивной мифопоэтики и философской теологии. Соответственно, нас интересует именно это интернальное движение от поверхности и периферии к сердцу, к сокрытому центру, в глубину.

Структура интернального движения

Такое движение задаёт и метафору для толкования фундаментальных категорий пространства, включая конкретные географические регионы мира, где был распространён или получил развитие культ Всеотца. И времени, подчёркивая, что глубинные аспекты теологии в рамках германо-скандинавского мифоса появляются только ближе к нашей эпохе, к Фимбульветр, ср. уже знакомому нам образу цветка, что распускается только осенью или ночью. И согласно образу странника, движение от экстернальности к интернальности есть странничество (со всей присущей этому термину семантикой) Всеотца к самому себе. От катафатики — к апофатике.

Приближение к основному одиническому мифу мы начнём издалека, более подробно прояснив уже упомянутое отождествление человека и древа.

Как мы знаем из мифа, с небольшими различиями изложенного в «Старшей Эдде» и «Эдде Снорри», триада асов Один-Вилли-Ве либо Один-Хёнир-Лодур находит на берегу моря два человекоподобных ствола дерева, и своими дарами они довершают антропогонию. В результате чего рождаются два первых человека — ясень Аск и вяз Эмбла.

Трое братьев творят первых людей

Асы: Один Хёнир (Вили) Лодур (Ве)

Дары: Дыхание, жизнь Вдохновение, ум Форма, речь, слух, зрение

Раздел поэтических наставлений в «Младшей Эдде» Снорри учит сплетать кённинги мужа, используя образы деревьев и леса. И графика руны старшего футарка Algiz y, на современном этапе, также отождествляется с кроной дерева и поднявшим руки человеком — руна Maðr Y в исландской рунической поэме:

Человек — радость людям,
и земли прибавленье,
и украшение судна.

Дерево также выступает как символ срединного мира, как то, что связывает землю и небо: корнями оно уходит во тьму, а ветвями тянется к свету. Это и метафора природы человека, сына Отца-Небо и Матери-Земли. И в ней заложена свобода выбора движения вниз или вверх.

Отталкиваясь от Аристотеля, мы также можем заключить, что древесина, ὕλη, — это категория материи по преимуществу. Тем самым мы расширяем и генерализируем присущую германцам ремесленную, древесную и столярную метафору до максимального значения. Это согласуется с представлением об устройстве всего мироздания как Мирового Древа — ясеня Иггдрасиля.

Отрисовка изображения Иггдрасиля
с гобелена из Оверхогдаля, VIII–X веков.
Вопреки расхожему стереотипу, T-образный «сломанный
Иггдрасиль» с барельефа в Экстерншайне не изображает
Мировое Древо, а является пальмой и частью композиции
траурного склонения природы перед распятым Христом

Итак, Иггдрасиль — это кённинг, зашифрованное имя, состоящее из двух корней. Дословно оно означает скакун Игга, что трактуется как виселица Игга. Потому что на Иггдрасиле Один приносит себя самому себе в жертву. Но этот кённинг можно расшифровывать и толковать сразу на нескольких уровнях, и все они будут отсылать друг к другу и связаны воедино, как узел.

Один прикалывает себя к Иггдрасилю копьём на девять дней и ночей, в которые его никто не питал и не поил; он совершает свою жертву в одиночестве, выбирая в качестве алтаря всё Мировое Древо, т.е. весь космос.

Один на Древе, современная иллюстрация.
Вопреки распространённой иконографической ошибке,
Один не подвешивает себя верёвкой за ногу или шею,
но прикалывает копьём насквозь.

Кённинг виселицы «скакун» отсылает к фигуре коня Слейпнира, священного животного Всеотца. Конь считается классическим животным-психопомпом, проводником души в иные миры. В сибирском шаманизме «конь» — это эпитет шаманского бубна или варгана. Но наличие шаманизма у германцев оспаривается; вероятно они могли быть знакомы с ним от своих лапландских соседей. Тем не менее известна практика использования щитов, мечей и копий для исполнения экстатического ритмического стука. Копьё Одина — Гунгнир, и оно часто встречается в списках его хейти.

Другое имя в кённинге Древа Предела — Игг, Yggr, — хейти Одина, означающее Ужасный. Крайне интересен тот момент, что для совершения своей жертвы на алтаре-мире, Один выбирает предстать под именем Ужаса. То есть Иггдрасиль есть алтарь ужаса, виселица ужаса; на ней Один распростёрт по всей вселенной.

Вспомним Рудольфа Отто и его тезис о том, что ужас — это обязательная и неотъемлемая черта опыта священного. А также ужас есть то, что вталкивает Божество-в-мир. Ужас можно понимать как сам акт манифестации.

И следует помнить о постоянном поэтическом присутствии человека в этом акте, ведь ясень — это Ясень-Аск, первочеловек, и древо — это кённинг мужа, и Иггдрасиль как макрокосм есть символ человека как макрокосма. Один приносит свою жертву себе же, и алтарём является человек: Всеотец-Ужас врезает лезвием свою смерть в бытие мира и человека, и они обязаны вынести это как инициацию.

В структуре жертвоприношения Одина важнейшим является то, что он приносит в жертву себя самому себе. Это монистически и мистически закольцовывает его превосходство и, в духе мифопоэтического узла, сплетённого замкнутой нитью, лишает саму жертву адресата и расчёта. Один приносит себя в жертву в акте fidelis. Это согласуется и с архаическим представлением о принесении в жертву вождя или царя, чтобы его смертью утвердить или обновить новый порядок мира.

Попробуем представить этот сложносплетённый акт и его толкования в схематическом виде.

Связи тем, затрагиваемых в жертве Всеотца

Как мы видим, миф о жертве Всеотца позволяет развёртывать его на всех уровнях. От онтологии и космогонии — ужас, который развёртывается как манифестация вдоль всей Мировой Оси. К сакральной антропологии, где появляется «древесный первочеловек» или человек по преимуществу, человек есть тот, кто пережил саможертвоприношение Божества на самом себе. После обретения жизни через дары трёх братьев.

И через метафору дерева ко всему сущему, к границе материи. И всё это — в рамках высшей теологии Всеотца, потому что именно он один, что подчёркивается в мифе, является «субъектом» или «присутствием» в этом акте. Никаких других асов или людей нет, есть только Один-Игг и его Древо — иными словами, есть только Всеотец и всё сущее в целом, взятое в одном символе, у которого есть два первоочередных значения: мир и человек.

Здесь мы и схватываем всё вырезанное узорочье как единое целое, утверждая что именно так обнаруживает себя монистическое, недуальное прочтение германо-скандинавского, одинического мифа. Мы приходим к адвайте не так, как это императивно утверждают пандиты хинду в формуле tat tvam asi. Мы обнаруживаем её в хитром сплетении узоров кённингов и толкований, вырезанных на мировом древе.

Сведение жертвы Всеотца и человека в imitatio Dei

Поскольку от теологии мы прямо идём к антропологии, а точнее, к тому, как вообще человек живёт и обживается в мире, то здесь мы можем выделить две составляющие жертвоприношения: заклание жертвенного животного и его отправление Божествам через ритуальный костёр.

Мы вновь сталкиваемся с фундаментальной ролью метафоры дерева в мифосе. Ритуальный костёр складывается из отобранных и правильно сложенных брёвен. Вспомним судьбу Иггдрасиля в Рагнарёк — он сгорает, срубленный огненным мечом, увлекая за собой весь мир, Божеств, людей и йотунов. Обновление цикла проходит через миг тотального очищения в жертвенном огне; через миг ничто, рассекающий поток сущего-гиле.

И человек может символически совершать imitation Dei или даже imitatio Mundi, поскольку он сам есть дерево, ясень или вяз. Повторение саможертвоприношения Одина означает символическое принесение, преодоление себя, своего древесного (материального) начала и ноэтического (умственного, мирообразующего) начала в жертву самому себе в лице Одина и его высшей самости как ничто за всеми масками.

Занятен и тот языковой факт, что в германских языках слово «ясень», английское Ash-tree и немецкое Asche или Esche, часто является омонимом слову «пепел», английское ash, немецкое asche. В принципе, пепел, прах и есть тот сухой остаток, символ человека и мира, пришедших к концу. И дейктический знак, указующий нам на ничто, очищающую негацию.

Как мы уже говорили, вопрос о том, кому именно адресовал свою жертву Один, — риторический. Коллин Клири предлагает удвоение фигуры Всеотца по аналогии с парой Шива/Рудра, условно говоря, что Один жертвует собой в адрес своей высшей формы по вертикали.

Мы утверждаем иное прочтение, согласно которому жертва вообще не была адресована кому-то внешнему, по архаической схеме «ты мне я тебе». Можно говорить о «движении» Всеотца от внешнего — к внутреннему, об ужасающей жертве снятия всех катафатических форм в смерти и в сторону апофатической самости, Nichts-Selbst. Такая теология органична, лаконична и без проблем согласуется с рейнским мистицизмом, апофатической теологией Единого в неоплатонизме, Ниргуна-аспектом Шивы в трике и т.д. Только находим этот путь и структуру мы сообразно аутентичным германским паттернам, метафорам и мифам.

Наконец, не лишне подчеркнуть: Божеству безразлично, есть оно или нет его.

Но тем не менее у жертвы Одина есть свой уникальный ответный дар самого бытия.

Провисев девять дней и ночей, по количеству миров на Иггдрасиле, Один рухнул вниз и там, стеная, он поднял руны. В оригинальном тексте используется та самая форма глагола fell — fall, val, о которой мы говорили в контексте валькирий и которая подчёркивает семантику павшего в бою, сражённого оружием, fallen. В календарном значении это соответствует опаданию листьев в дерева осенью, что в английском обозначается идиомой Fall.

Один берёт руны, которые открываются внизу у корней Иггдрасиля. Руны есть древняя германо-скандинавская система письменности и магическая система, используемая для прорицания, вырезания, пения и раскрашивания заклинаний, в искусстве которых наставляет сам Всеотец.

Слово runa имеет глубокие прагерманские корни и покрывает целый комплекс взаимосвязанных значений. Первое его значение — это тайна, секрет. Глубже лежат значения письменный знак (character), песнь или заклинание, откуда старое значение руны как бормотания, речи. Финны заимствовали скандинавское слово runa для обозначения своих легендарных и мифологических песен.

Немецкий глагол lesen, читать, буквально означает собирать палочки вместе. Потому что немецкое слово stäbe, буква, также означает палочку, на которой были начертаны руны. Само слово runa в значении палочек с символами на немецкий язык переводится именно как stäbe. Собирать палочки вместе — это и буквальное значение греческого слова логос, собирать вместе, в пучок; позднее слово. А логос в архаике является синонимом и «сыном» мифоса, рассказа, устной речи.

Пав с Древа, Один обретает язык и речи, которыми будет «рекурсивно» выражен сам этот миф. Обретение языка — это финальный акт, завершающий всю космогонию. Сначала сокрытие раскрытости-gap, появление коровы Аудумблы, первых существ, гигантов, потом убийство Имира и сотворение асами из его частей мироздания. Далее сотворение людей тремя братьями, установление иерархии общества Ригом — и замыкает всё одинокий акт Всеотца, на который само бытие отзывается тайным словом. И дар речи позже передается человеку, в том числе через вкушение Мёда Поэзии, происхождение которого тоже связано с кровью мудреца Квасира. Подробно мы разбираем этот уникальный германских миф о происхождении языка в нашей книге «К Другому Мифу».

Сложность и непрозрачность такого смыслового и поэтического узла отвечает фундаментальному принципу мифопоэтики — не называть вещи своими именами, используя украшения, эпитеты, метафоры, кённиги и иные тропы и приёмы. «Брихадараньяка упанишада» гласит: «Боги таковы, что им приятно скрытое и противно прямое называние». Что созвучно со словами Гераклита «природа любит прятаться». Божественная природа в основании мира, которая укрывается за множеством масок (гримов) и имён, слов (хейти). В области эстетики и визуального искусства, ремёсел, поэтической сплетённости иносказаниям соответствуют многочисленные растительные, звериные и иные орнаменты и стили резьбы (маммен, броа, урнес, рингерике и др.).

Важное уточнение для философского анализа саможертвоприношения Одина дают стихи 19 и 20 Прорицания Вёльвы:

19. Ясень я знаю по имени Иггдрасиль, древо, омытое влагою мутной; росы с него на долы нисходят; над источником Урд зеленеет он вечно.20. Мудрые девы оттуда возникли, три из ключа под древом высоким; Урд имя первой, вторая Верданди, — резали руны, — Скульд имя третьей; судьбы судили, жизнь выбирали детям людей, жребий готовят.

19. Ask veit ek standa, heitir Yggdrasill, hár baðmr, ausinn hvíta auri; þaðan koma döggvar, þærs í dala falla, stendr æ yfir grænn Urðarbrunni.20. Þaðan koma meyjar margs vitandi þrjár ór þeim sæ, er und þolli stendr; Urð hétu eina, aðra Verðandi, — skáru á skíði, —Skuld ina þriðju; þær lög lögðu, þær líf kuru alda börnum, örlög seggja.

 

Здесь мы видим повторяющийся мотив судьбы и бытия — источник Урд и три норны, которые вырезают узоры судьбы у корней Мирового Древа.

Имя источника Урд, Urðarbrunnr, означает Судьбу. Через протогерманский корень *wurdiz оно связано со староанглийским weorþan, становиться, случаться, и понятием Вирда: Wyrd — то, чему должно случиться. Это одни из важных бытийных глаголов в германской мифологии. Источник Урд — источник судьбы, того рока, который предписан как долг людям, асам, ванам, мирозданию и всем существам. Это вселенский закон. И именно у него собираются асы на тинг. И, как мы уверены, именно там стоит чертог, из которого выходят три норны Урд, Верданди и Скульд.

Имя первой — Урд — совпадает с источником, и в целом означает прошлое. Эта норна отвечает за то, что уже стало и явилось, что уже было; она относится к прошлому, потому что это должное было пророчествовано наперёд издревле как нечто, что брошено наброском из некогда ставшего в только-только грядущее будущее, как непрерывность рока.

Имя Верданди, Verðandi, означает «то, что становится» либо «происходит сейчас» и образовано от исландского глагола verða — быть, становиться. Это глагол выводят из протогерманского *wértti либо *wert, что означает оборот, вращение вокруг, — это напрямую отсылает нас к солярному Колесу Года.

Имя Скульд, Skuld, означает Грядущее в буквальном значении долга, займа, который надо вернуть. Несмотря на синонимичность Вирду, первый охватывает всё мироздание и его историю как пророчество о грядущем, которое должно исполнить. И будущее в данном значении — это не только то, что приближается к нам навстречу из завтра как то, что только будет, но скорее как то, взаймы у свершения чего мы живём. И, как следствие, мы живём только тогда, когда мы свершаем и воплощаем то, что и было пророчествовано, а когда мы уклоняемся от Вирда, мы утрачиваем нить сложно переплетённого узора жизни, теряемся в хитросплетениях и забываем о должном.

Помимо трёх великих норн, есть ещё и малые норны, которые приходят к новорождённым и плетут им узор судьбы. Если приходят добрые, то судьба (örlög) человека будет светлой, если же младенца навещают злые норны, то его жизнь будет полна юдоли.

Так как норны режут руны и жребии судьбы (skáru á skíði) у корней Иггдрасиля, то справедливой будет гипотеза, что Всеотец взял руны-речи от норн, властно забрал их себе. В рамках философско-теологического толкования это означает взятие слова от самого бытия, нарождение слова из момента божественного саможертвоприношения и раскрытия (gap) мига ничто. Аналогичный «одинический» мотив мы встречаем и в известном стихотворении Стефана Георге, где также норна ищет слова для чудес, чтобы они могли быть.

Обозначим ещё один ряд аспектов теологии Одина, напрямую вытекающих из трансгрессивной герменевтики его фигуры и метафизики. Как мы уже говорили, классический сибирский или тюркский шаманизм не был присущ германцам и скандинавам, но в мифах об Одине исследователи выделяют некоторые черты и сюжеты, которые похожи на практики шаманизма. Наиболее очевидные — это практики экстаза, ритуальной пляски с оружием (копьем), магической ворожбы (гальдр), смены обликов и опьянения (Один пьёт только вино или мёд, сидя на троне). Также упоминается и то, что можно обозначить энтазом, — описывается, что Один мог принимать вид умершего или глубоко спящего, пока его дух путешествовал отдельно от «тела». К мотиву путешествий духа относится и его конь Слейпнир.

Структурное положение Одина в мифологии как главы пантеона, Всеотца и суверена (вождя), а также устойчивые мотивы жертвы и риска самим собой, аутонасилия и трансгрессии позволяют провести спекулятивное сравнение его фигуры с архетипом Ацефала Жоржа Батая. Ключевые черты двух фигур в целом совпадают, а ряд символов можно привести в соответствие с аутентичной графикой из известного германо-скандинавского наследия и мифов.

Лабиринт на животе сохраняется, но приобретает форму известного «северного лабиринта», которые обнаружены в Скандинавии, Ирландии и на Русском Севере. Здесь он так же выступает как символ посвящения и преодоления, «выхода из ловушки» животного уровня бытия.

Вместо звёзд на груди — руны Hagal младшего футарка, чья графика совпадает с элементарной пиктограммой звезды, добавляя к ним значение самой руны град, непогода.

Вместо самовырезанного сердца — глаз, который Один вырвал у себя в залог жизни головы мудрого Мимира. С ним он будет беседовать в подземелье перед самым Рагнарёком.

Кинжал логично замещается копьем Гунгнир, которым Один совершает свою великую жертву на Древе-мире-человеке.

И общий мотив саможертвоприношения вождя, сакральной растраты и преодоления предела жизни и смерти, имя Ужасный, которое примеряет на себя Всеотец в этом акте, — всё это связывает эту мифологему с сакральной социологией Батая, дионисийским безумием и чрезмерностью Ацефала.

Перенос одинической символики на фигуру Ацефала

Следующий важный аспект мифологии Одина, который часто встречается в структуре эсхатологических предсказаний и предначертанной судьбы, — это метафизика сокрытия и ожидания верховного Божества.

Непосредственно перед Endkampf — финальной битвой между героями и Божествами, с одной стороны, и йотунами и мертвецами — с другой, Один спускается к корням Иггдрасиля, где в источнике лежат его глаз и голова многомудрого Мимира. Содержание их беседы перед концом света — одна из невозможных для разгадки тайн всей германо-скандинавской мифологии.

Среди многих германских народов существует поверье о героях, конунгах, императорах и Божествах, которые удаляются от мира и ожидают часа своего возвращения. Чаще всего вождь и его армия скрываются глубоко в горах, откуда известный средневековый мотив «царя, спящего под горой». Либо в целом под землёй. Час их возвращения — это час величайшей нужды их народа в защите либо последняя битва добра со злом, они ждут её веками, оставаясь последней надеждой людей. По иной версии, Божества и герои вернутся только тогда, когда народ снова в них поверит, отвергнет чуждые религии и призовёт на помощь. Так формируется особая германская метафизика ожидания или пауза, цезура перед героическим концом.

Университет Фрайбурга
(Южный Шварцвальд, Германия, 2015 год)

Согласно легендам и фольклору, сам Один спит под горой Оденсберг в Центральной Германии. Другая легендарная гора находится в Альпах, это огромный массив Унтерсберг, недалеко от Берхтесгадена. Нам довелось там побывать и воочию видеть эти горы зимой 2016 года; согласно местному фольклору, практически каждая гора Приальпийской Баварии в тайне является окаменевшим гигантом, большой ведьмой или пристанищем оных. Согласно преданиям, под Унтербергом покоится легендарный император Фридрих I Барбаросса[7], в чьём облике отчетливо смешались черты исторического правителя и Одина. Считается, что Фридрих постоянно посылает двух воронов смотреть, что происходит в мире и докладывать ему, и когда придёт час, он вернётся, чтобы навести порядок. По иной версии, Фридрих I либо его потомки покоятся под горой Кифхойзер.

В Дании фигура сокрытого героя — Ожье Датчанин, чья известная скульптура расположена в замке Кронборг. В Финском заливе есть остров Оденсхолм, что буквально означает курган Одина, где он, по преданиям, похоронен.

В исландской саге об Инглингах рассказывается о Свейгдире, сыне Фьёльнира, который пожелал найти Асгард и самого Одина, но в итоге он вошёл в открытый валун вслед за карликом, который обещал привести его ко Всеотцу. И более его никто не видел. Этот пример можно толковать двояко, как злое коварство народа двергов, сгубившего молодого правителя. Либо строго наоборот, как долгожданное воссоединение верного воина с его предводителем, во всё том же метафизическом сокрытии и ожидании решающего часа.

Для нас эти сюжеты важны тем, что они детализируют и одновременно проблематизируют эсхатологическую структуру. Сокрытие, отсутствие Всеотца перед Рагнарёком в мире людей отражается сокрытием наиболее почитаемых героев и вождей, которые тоже вернутся в конце. Примечательно, что народные предания связывают их не со вторым пришествием Христа, а именно с Вотаном.

В структуре метафизики календарного года сокрытие Всеотца — это сезон зимы, тьмы и холода; в структуре дня — ночь и её лучи. В рамках космологического года и мифа — это Великая Зима (Фимбульветр), которая длится три года и предваряет Рагнарёк. И пиком Mitternacht [середины ночи] является Зимнее Солнцестояние, мистерия смерти-и-возрождения в ночи Йоля. Здесь тоже есть нюансы.

Как мы помним, немецкое слово Nichts, ничто, лингвисты связывают с развитием из протогерманского *nahts, ночь. И ночь — это регулярный символ, эпитет и дейксис для отсутствия, отрицания, ничто. Атмосфера и настрой соответствуют заявленной тематике беспокойного отсутствия.

Среди хейти Одина встречаются такие важные, как Jölnir, Йольский, Jölföðr, Отец Йоля, и Jörmunr, Всемирный. Эти имена связывают Всеотца с этой ключевой метафизической точкой в конце декабря.

Нижняя часть года и соответствующие руны

Вертикаль германского логоса отражает его танатоцентризм, танатопоэзис и отражает идею Древа (Axis Mundi, Мировая ось) и инициации духа. Ещё одна линия, объединяющая ночь, дерево, сокрытие и смерть — апофеоз жертвы Всеотца на Иггдрасиле, который, как мы уверенно считаем, приходится на точку Йоля. Великий Йоль — ночь, когда Один пал с Иггдрасиля к его корням, чтобы внять тайным речам-рунам, которыми он вырезал речь и поэзию в мире. Этот же миг — рождение мира, года, нового солнца, ноэтического (языкового, магического) порядка, новое раскрытие катафатических аспектов мифоса Всеотца, Отца Йоля.

Как мы помним, Колесу года прекрасно соответствует сакральное фонетическое распределение базовых индоевропейских гласных A-E-I-O-U. Но между ними, между циклами, расположены две руны 7 y, которые в современных трактовках выражают не звуки, но символизируют всё те же идеи: смерть, корни, павший человек и жизнь, крона, вновь рождённый человек. Эта пара рун обрамляет едва уловимый, но принципиальный зазор ничто между жизнью и смертью, бытием и небытием, угасающим звуком и набирающим силу выдохом нового гальдра, паузу ожидания, которая длится меньше, чем миг и событие, — точку безмолвия, размыкания, открытости gap и выхода из круговерти циклов во тьме ночи Йоля.

И именно здесь следует указать, что старонорвежское слово Jöl, английское Yule, означающее конкретный праздник зимнего солнцестояния, вероятно, восходят к прагерманскому *jehwlą, которое уходит в протоиндоевропейскую лексему *yek, которая означает говорить. Таким образом, Один как Йольский гаут и Отец Йоля есть Отец Первого Говорения, а мир и год есть то, что он сказывает впервые после цезуры безмолвия.

Именно на этот зазор фокусом сходятся, сплетаются в узел узоры апофатической и монистической теологии Одина-Всеотца, наша сакральная антропология, недуальное сквозное тождество человека, мира и Божества, циклов времени мирского года и Года Космоса, метафизика хода солнца и проблема нечто на фоне ничто, онтопоэтика первослов. Таковы осевые линии трансгрессивного прочтения германо-скандинавского мифа, которое становится возможным только в наше время упадка, подобно тому самому цветку, который раскрывается в свой срок и вопреки всему. Подчеркнём, что процесс такого прочтения разворачивается прямо на наших глазах и, что справедливо, носит черты предчувствия, которое только облекается в слова, подобно наброску или песенно-поэтическому настраиванию скальда перед тем, как начать свою историю под звуки тагельхарпы.

Отдельно от основного корпуса остановимся на сугубо современном явлении почитания титанов и йотунов как ещё одной сомнительной претензии на «путь левой руки» в рамках германо-скандинавской мифологии.

Исландское слово jötunn означает хавающий, жадный, с оттенком голодный и нищий. Это выражение метафизического принципа привации, недостатка — в противовес Божествам, которые выражают избыток, щедрость.

Другое имя титанов в мифе — турсы, от слова Þurs — шип. В исландской рунической поэме турс описывается как «пытка жён», что связывают с риском и трудными родами у рожениц. Защитником людей в мифах выступает Тор, сын Одина, регулярно уничтожающий великанов. Подвеска в виде его молота Mjöllnir, Мьёльнира, является одним из наиболее распространённых оберегов.

Йотуны обитают в своих землях Йотунхейма, миром йотунов и турсов также называют Útgarðar, Утгард, что дословно означает земли за оградой. Ограда, как в слове Мидгард, — это твёрдый архаический мотив защиты и порядка: порядок внутри границы, свои (люди и Божества) внутри границы поселения. За чертой — кто угодно, чужие, чудовища, злые духи и могущества. Тем самым подчёркивается чуждость йотунов порядку людей и асов, их принадлежность безобразному, стихийному, откровенной глупости, негармоничности, противопоставленность сакральному.

Современное турсатру или йотнатру является постмодернистским New-Age культом, который продолжает обозначенную линию радикального дуализма, в котором его последователи сознательно занимают сторону тьмы или антикосмизма и крайнего антиномизма. Сущность турсатру и его аналогов — это попытка создания германского языческого сатанизма*, с присущими ему элементами нонконформизма и культуры, путём прямого переноса образов и широкого синкретизма германо-скандинавской мифологии с гностицизмом, каббалой (Томас Карлссон[8]) и поздним западным оккультизмом. Это полностью соответствует тому поверхностному «пути левой руки», который существует на Западе и целиком зависит от христианской морали и дуализма.

В русле постмодернизма турсатру опирается на мягкую теологию — такая доктрина не требует от последователей сакроцентризма, осмысления явлений современности с позиции традиции, аскезы и инициации, она легко адаптируется под нужды современной культуры. Более того, медиапродукты этой массовой культуры, такие как игры, комиксы и кино, вовлекаются в культ как составные части, равные или визуально, эстетически доминирующие над аутентичным мифом. Что, разумеется, полностью дисквалифицирует такие неоязыческие симулякры с точки зрения последовательного традиционализма и высокой, требовательной философской теологии.

В своих более серьёзных версиях — и здесь мы смещаем акцент на попытку переосмысления фигуры Локи в начале XXI века — уже локианство предстаёт как стилистическая разновидность модерного прометеизма или готического люциферизма, рационализма и антитеизма под видом нонконформисткой эзотерической доктрины. На сегодняшний день бурная полемика о статусе локианства в рамках широкого поля современного германо-скандинавского язычества пришла к консенсусу, что локианство, турсатру или рёккатру (вера в младших тёмных духов) являются маргинальными и недостойными формами почитания, искажающими структуру мифологии и верность асам и ванам.

Примечательно, что свои «Речи Выского» Один заканчивает чётким разделением, подчёркивающим, что мудрость Божеств и их наставления для людей бесполезны для йотунов (и их последователей), которые просто не способны к уму, чести, красоте, мудрости, магии etc.:

164.
Вот речи Высокого
в доме Высокого,
нужные людям,
ненужные ётунам.
Благо сказавшему!
Благо узнавшим!
Кто вспомнит —
воспользуйся!
Благо внимавшим!

В качестве резюме мы вновь дадим трактовки общепринятых и вновь открывшихся символов, которые часто можно обнаружить как элементы эстетики или поэтические образы в текстах.

Германо-скандинавская символика

1. Первое — это, конечно же, Колесо года, которое является одним из столпов, на котором строится наше толкование мифоса. Окружность с перекрестьем в центре — древнейший знак солнца, который присутствует на петроглифах эпохи бронзы, на датском острове Борнхольм. Встречается в облицовке Чивикской гробницы в Швеции. Отождествляется с солнечной повозкой индоевропейцев. В качестве подвесок и элементов декора символ известен у всех ветвей германских народов.

2. Продолжением и переосмыслением солярной символики является сложный и противоречивый символ Чёрного Солнца. Для адекватного объяснения этого символа необходимо сначала отделить и рассмотреть его графику: то, как именно этот символ изображался в древности и пришёл к своему современному виду. И второе, наиболее проблематичное, — это его семантика, обширный набор разных значений, которые приписывались этому символу в различных мистических и политических контекстах. Разумеется, и это важно ещё раз подчеркнуть, чтобы избежать недобросовестного толкования, — у символа нет и не может быть единого значения; значение всегда контекстуально и должно рассматриваться только контекстуально. В противном случае какая-либо адекватность и понимание символики утрачиваются в пользу ангажированности либо клеветы.

С точки зрения графики и истории, мы имеем дело с классическим солярным знаком, который является одной из многочисленных вариаций свастичных узоров, известных практически во всех культурах мира. Конкретная визуальная форма Чёрного Солнца встречается уже в VIII веке до нашей эры, на известном щите племени пелигнов, проживавших в центральной Италии. Щит выставлен в музее Пигорини в Риме.

В германском контексте развитие графики возводят к декоративным дискам-подвескам средневековых алеманов и франков. Они в большом количестве выставлены в музеях Берлина, отрисовка одной из таких подвесок представлена на иллюстрации. Также в центральной окружности могли изображаться свастики и Колесо года. Сами эти подвески тоже обобщённо называются Sonnenrad, солнечное колесо.

Свою геометрически совершенную форму символ обрёл благодаря мозаике на полу замка Вевельсбург на севере Германии. Сам замок принадлежит эпохе Ренессанса, а мозаика и свастичная символика в цоколе северной башни появляются после реставрации в нацистский период под эгидой СС. То есть с формальной точки зрения, символ Schwarze Sonne не был придуман нацистами, а был лишь аккуратной отрисовкой старой алеманской солярной символики в общем ряду тех древних символов, которые эксплуатировали нацисты в своей униформе и эстетике.

Мозаика в Вевельсбурге (2016 год)

Более проблемное и разнообразное на мнения поле — это семантика, те значения, которые придают этому символу различные силы в разные исторические эпохи.

Очевидно, что в древности для алеманов и франков этот символ имел расхожее солярное значение, как и другие. Вероятно, и на старте использования нацистами это был просто ещё один солярный знак, наряду с Hakenkreuz, хорошо подходящий под округлый пол церемониального зала Вевельсбург. Но это касательно символа.

Отдельно от конкретной графики и сильно задолго до нацизма и реконструкции Вевельсбурга идея о «незримом» или «чёрном» солнце появляется в европейском оккультизме. В трудах Елены Блаватской[9] волюнтаристски утверждается о наличии некоего «центрального солнца», которое является невидимым и излучает «чёрный свет» мудрости, и вокруг него вращается Вселенная. Эта идея является составной частью теософизма — той выдуманной альтернативной истории человеческой эволюции, соединяющей в себе эзотерические и научно-эволюционные, расовые концепции, которую проповедовала Блаватская. Некоторые её последователи считали, что чёрное солнце — это буквально настоящее небесное тело, антизвезда. Она вращается вместе с солнцем, но, наподобие обратной стороны луны, всегда находится вне нашего поля зрения и оказывает своё эзотерическое влияние на людей. В целом, Блаватская — это архетип распадающейся духовности эпохи интенсивного Модерна XIX века, со всеми характерными чертами, увлечённостями, мистификациями, синкретизмом всех религиозных доктрин и актуальных научных теорий. Показательно, что Рене Генон подверг её синкретическую доктрину уничтожающей критике как «псевдорелигию», которая возможна только при утрате элементарных представлений о том, что есть подлинная Традиция и метафизика.

Теософизм Блаватской оказал определённое влияние на развитие немецких идей фёлькише — синкретического учения и группы движений в Германии первой половины XX века, в которых смешалось германское языческое наследие, гностицизм, теософия и идеи о германском превосходстве. Тесно сплетённой с фёлькише является доктрина арийского христианства или ариософия, которая утверждает о германском происхождении Христа и связывает его с культом умирающего солнца, юного Бальдра. По сути, эти две доктрины являются разновидностями единого комплекса идей в разных преломлениях: более фольклорно-языческом либо гностико-христианском.

Именно от теософизма Блаватской, фёлькише и ариохристианства берёт своё начало широкая и полная спекуляций тема эзотерического нацизма. Ключевой фигурой здесь является рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер[10], увлечённый мистик, который оказывал протекцию многим исследователям, самозваным пророкам и авторам оккультной литературы (Отто Ран[11]).

Правой рукой Гиммлера была ключевая фигура нацистского оккультизма, его личный духовный пастырь Карл Мария Виллигут[12]. Именно он ответственен за разработку эзотерических ритуалов СС, а также за эстетику и символику, включая реставрацию Вевельсбурга под нужды ордена Гиммлера.

Второе дыхание тема «нацистского чёрного солнца» получает спустя пару десятилетий после войны. Это связано с активной литературной деятельностью Мигеля Серрано[13], который развивал собственное, откровенно синкретическое учение «эзотерического гитлеризма». В его основе — продолжение идей оккультного нацизма, на этот раз щедро смешанного с послевоенной конспирологией об антарктической базе нацистов во льдах, о бегстве верхушки Рейха на летающих тарелках на тайную лунную базу или даже в недра полой Земли и т.п.

Другой видный автор, чьи New Age идеи включали в себя упоминание чёрного солнца, это писатель Вильгельм Ландиг[14], популяризатор оккультной идеи о земле Туле. Наконец, в 1991 году, на фоне другой бульварной литературы, выходит заметный роман Рассела МакКлауда[15] «Чёрное солнце Таши Лунпо», в котором и происходит прямое отождествление мозаики на полу Вевельсбурга с идеей «чёрного солнца».

То есть именно в этот момент происходит пересечение и наложение доселе двух отдельных линий — графического развития солярного символа алеманов и теософской идеи «чёрного солнца», преломлённой в ариософистике нацизма. Одна из современных идей о чёрном солнце отождествляется с конкретным историческим символом в рамках понятного исторического контекста. И эта связка становится одной из наиболее известных и долгоживущих.

В принципе, после войны и, особенно, с выходом романов Ландига и МакКлауда начинается бесповоротный переход темы оккультного нацизма и его символики в разряд массовой контркультуры, в духе всё той же парадигмы «культуры апокалипсиса». Где тайные нацисты с нашивками «чёрного солнца» сплетаются с масонской конспирологией, духовностью Тибета и Шамбалы, заговорами элит, инопланетным вторжением, тайными базами, шпионскими играми, поисками Грааля, рептилоидами и фильмами ужасов категории B или франшизой про Индиану Джонса.

Тем не менее сама идеологема и символика получают своё развитие уже и без какой-либо связи с политической доктриной. Столь подробная экспозиция проблемы нужна для того, чтобы решительно от неё отмежеваться и дать иное толкование символики Чёрного Солнца, не связанной с изложенным выше.

В нашем толковании мы, в первую очередь, опираемся на поэзию и мифопоэтику, а также на монистическую апофатическую теологию Всеотца.

Для начала мы наметим узор из нескольких цитат.

Фридрих Ницше вкладывает в уста своему Заратустре такие слова: «Скорбь также радость, проклятие тоже благословение, ночь тоже солнце, — уходите! или вы научитесь: мудрец тот же безумец».

Эту линию продолжает Жорж Батай, говоря, что «ночь — тоже солнце, отсутствие мифа — миф: наихолоднейший, наичистейший, единственно верный миф».

В уточнении Батая мы сталкиваемся с тем, что ранее обозначили как корреляцию захода солнца за горизонт и проблему метафизики ожидания, эсхатологического иссякания онтологической мощи мифа, смерть или бегство Божеств. Батай призывает мыслить парадоксально и недуально, объявляя отсутствие формой тайного, проблемного присутствия. Молчание, безмолвие — это тоже рассказ, но доселе неведомый. А ночь и тьма — иная форма солнечного света.

Французскому писателю Виктору Гюго[16] принадлежит одна из эталонных формулировок сути того, о чем мы говорим:

Un affreux soleil noir,
d’ou rayonne la nuit.

Усталое чёрное солнце,
излучающее ночь.

В строке Гюго проявляется поэтическая гибкость языка, которая указывает нам на смену ведущего вопроса. «Ночь» становится ответом не на вопрос времени «когда?», а на вопрос сущности «что?». Чёрное солнце не светит во время ночи, но сама ночь — его восход и свет. Тогда и золотое солнце светит — чем? — днём. Безусловно, такая формула относится к полюсу апофатических указаний, символов и метафор. Это «прекрасный негатив», как комментирует слова Гюго критик и поэт Поль Валери[17]. Для такой ситуации отлично подходит неологизм «солночь» — сотканный из солнца и полуночи; надир ночи.

Схожие строки мы найдем и у Марины Цветаевой, в стихах цикла «Бессонница» 1916г.:

Ночь! Я уже нагляделась в зрачки человека!
Испепели меня, чёрное солнце – ночь!

Близкое к этому представление о чёрном солнце мёртвых мы найдем и в гимнах Ригведы. Там чёрное солнце является светилом для поэтов и аскетов-риши.

В скандинавской мифологии солнце — это дева Сунна или Соль, путешествующая на повозке по небосклону. Каждый день её преследует волк, который настигнет её к Рагнарёку. Месяц Мани — её брат, сменяющий сестру ночью. В этой мифологеме отражается уже упомянутое поэтическое описание светил как повозок, с той асимметрией, что в германских языках солнце приобретает женский род, а месяц или луна — мужской.

Но нас интересует другая архаическая мифологема, которая более соответствует монистической теологии Одина, — это представление небесных светил как очей Божества. В рамках такой другой поэтики дневное, золотое солнце есть правое око Всеотца, которым он озирает мир и следит за исполнением закона, проявлением истины. Это Tagesaug или Himmelaug — Дневное или Небесное око соответственно; мужской и уранический принцип, венчающий метафизику Deus Pater в лике солнца. К тому же средний род немецкого Auge, в архаической форме Aug, будет только подчёркивать внегендерный аспект Божественного как Gottheit.

Тогда луна есть Nachtaug — ночное око Одина, что светит ночью. Циклы месяца в малом узоре отражают метафизику сокрытия и подглядывания в мир, когда ночь потворствует хитрости, магии и странствиям, которым покровительствует сам Высокий. Таким образом, женской метафизической символики на небе не остаётся вовсе.

Лунные затмения, «красные луны», отсылают к жертве Одином глаза в залог жизни Мимира; об этом же и долгие безлунные ночи зимы. Так в самой структуре дня и года отражается одноглазый лик Всеотца.

Идея Чёрного Солнца — солночи или Schwarzeauge, Чёрного ока — вплетается в метафору светил, покрывая несколько природных явлений. Чёрное Солнце есть солнце в сокрытии, проходящее мистерию смерти и саможертвоприношения Всеотца в Великий Йоль. Солнце, идущее на свой закат, и те же долгие ночи сердца зимы.

В Рагнарёк волк Фенрир проглатывает Одина, и так он находит свою мифологическую гибель в бою, что внутримирно соответствует тому, как варг преследует и проглатывает солнце в моменты затмений. Тем самым для отсутствующего зимнего и ночного светила есть два толкования, высокое и равновысокое. Важно, что Чёрное Солнце — это не луна, что светит светом в ночи, но именно солнце, которое светит тьмой ночи. Строго в поэтике soleil noir de la nuit.

Schwarzeauge есть око сомкнутое (спящее либо мёртвое), опьянённое и отсутствующее. Это символ апофатической самости ничто в центре теологии Всеотца. Такова другая мифопоэтика солнечных затмений, когда на небе пылает чёрный диск сокрытого светила, — частый мотив в картинах художника Лорана Грассо[18] и ещё одна классическая графика символа Чёрного Солнца в живописи.

Чёрное Солнце в живописи Лорана Грассо

3. Отдельным частым символом является и перевернутая руна Algiz, она же Yr в младшем футарке и рунических поэмах. В качестве самостоятельного символа обозначает корни древа и смерть. В среде современных язычников часто используется в паре с Algiz для обозначения дат рождения и смерти на надгробиях.

4. Ещё один непростой символ, известный как Valknut — это современное имя означает узел павших. Значение происходит от изображений на камнях со шведского острова Готланд, где символ встречается рядом с восседающим на коне Одином и, очевидно, в сцене казни или жертвоприношения побеждённых воинов во славу Одина. Обычай посвящать убитых врагов Отцу Битвы имеет древние германские корни. Самое известное и массовое подношение было совершено воинами Арминия[19], разгромившими войска Квинтилия Вара[20] в Тевтобургском лесу, где сегодня находятся Вевельсбург и Экстернштайне. Современное общераспространённое мнение гласит, что валькнут является узлом, символом тех, кто посвятил свою жизнь и/или культ только Одину.

5. Вороны, так называемый Hrafnsmerki — воронов стяг. Аутентичный символ викингов, отсылающий к воронам Одина Хугину и Мунину. Также вороны — частый поэтический кённинг для битвы, павших в бою, символ кружащей над головой смерти и мудрости. В более широком контексте птицы в небе символизируют мысли Божества.

Также символами являются человеческий череп, немецкое слово kopf, который используется как чаша — отталкиваясь от мифа о Вёлунде, которые сделал чаши из черепов сынов злого конунга Нидуда. Также череп связывают с отделённой от тела головой Мимира, что живёт в источнике в корнях Иггдрасиля.

И известным сакральным словом является руническая надпись ælU, ALU, восходящая к прагерманскому *aluh — защита, табу. Другая версия возводит магическое слово к прагерманскому *aluþ — эль, алкогольный напиток, который использовался на праздниках и в ритуальных целях. Надписи ALU часто встречаются на брактеатах, оружии, подвесках и фибулах как оберег.

 

[1] Стивен МакНаллен (р. 1948) — американский идеолог современного германо-скандинавского язычества, основатель крупнейшего союза общин Asatru Folk Assembly, автор книги “Asatru: A Native European Spirituality”.

[2] Парфрей Адам (1957–2018) — американский контркультурный публицист и издатель, составитель антологии «Культура времён Апокалипсиса», вышедшей в Feral House.

[3] Варг Викернес (Луи Каше, р. 1973) — скандальный норвежский музыкант, единственный участник группы Burzum, писатель и автор собственной интерпретации скандинавского язычества.

[4] Стивен Флауэрс (Эдред Торссон, р. 1953) — американский оккультист, заметная фигура в становлении североамериканского неоязычества, основатель «Рунной гильдии».

[5] Артур Рэкэм (1876–1939) — известный английский иллюстратор сказок, мифов и опер.

[6] Данте Алигьери (1265–1321) — итальянский политик, мыслитель и богослов, автор «Комедии» в которой дал описание кругов ада, чистилища и рая.

[7] Фридрих I Гогенштауфен (1122–1190) — король Германии и позднее император Священной Римской империи.

[8] Томас Карлссон (р. 1972) — шведский New-Age оккультист и писатель, последователь линии А. Кроули и А.Ш. ЛаВея*.

[9] Елена Блаватская (1831–1891) — русская и британская писательница и идеолог оккультного толка, основательница теософии, одна из ключевых фигур, определивших становление New Age эзотеризма.

[10] Генрих Гиммлер (1900–1945) — немецкий политический деятель, глава СС, под эгидой которого работал институт «Аненербе», сосредоточие эзотерического нацизма.

[11] Отто Ран (1904–1939) — немецкий историк и археолог-любитель, автор книги «Двор Люцифера», посвящённой «тайной, арийской и гностической мистике Грааля».

[12] Карл Мария Виллигут (1866–1946) — австрийский эзотерик, автор собственного синкретического учения ирминизма. Попал в опалу Гиммлера после раскрытия медицинских данных о его психических отклонениях.

[13] Мигель Серрано (1917–2009) — чилийский дипломат, писатель и эзотерический идеолог.

[14] Вильгельм Ландиг (1909–1997) — австрийский писатель.

[15] Штефан Мёгле-Штадель (р. 1965) — немецкий журналист и писатель детективных романов.

[16] Виктор Гюго (1802–1885) — французский писатель и драматург, представитель романтизма.

[17] Поль Валери (1871–1945) — французский поэт, критик и эссеист.

[18] Лоран Грассо (р. 1972) — французский художник-концептуалист, создаёт работы по мотивам Средневековья, мифологии и современное искусство.

[19] Арминий (16 до н.э. — 21 н.э.) — древнегерманский вождь из племени херусков, символ освобождения германцев от римского владычества.

[20] Публий Квинтилий Вар (46 до н.э. — 9 н.э.) — римский патриций и военачальник, претор северных земель германцев.

* — «Международное движение сатанизма» признано экстремистским и запрещено на территории Российской Федерации.

Предыдущая | Следующая