Смотреть: YouTube | Odysee | TG
Слушать: Аудио (↓) | Плейлист
Скачать: Презентация PDF | Книга
Когда мы говорили о трансгрессивном, нонконформистском прочтении германо-скандинавской мифологии и метафизики, мы подчёркивали, что это направление очень молодое, уходящее большей частью корней во вторую половину XX века. За исключением нот тёмного романтизма и последующих исправлений с оглядкой на апофатическую теологию, вамачару, «негативное сакральное» по мотивам Жоржа Батая и проблему ничто через призму Мартина Хайдеггера.
В случае со славянской мифологией и традицией на современном этапе дело обстоит ещё более остро и ново, включая все присущие трудности и горизонты возможностей. К очевидным проблемам славянского и русского язычества относится малочисленность мифологического наследия. К сожалению, история не донесла до нас обширных мифологических комплексов или некоторого оформленного корпуса мифологических текстов о Божествах и их деяниях. Поэтому к исследуемой теме добавляется обязательный этап всеобщего собрания и реконструкции ключевых мифологем. Для чего привлекаются разные методы, включая панславянский анализ и сравнение мифологий, индоевропейские штудии, исследование и деконструкцию мифологических и апокрифических текстов, ритуалов и поверий эпохи двоеверия, поиск языческих элементов под налётом привнесённой извне православной культуры. Конкретно этот вопрос выходит широко за рамки темы нашего раздела, поэтому мы ограничимся констатацией факта, что современные последователи славяно-русского язычества способны, компетентны и уже неоднократно подтверждали свои ключевые идеологемы, мифы и притязания на реставрацию и возрождение традиции с опорой на все доступные гуманитарные и археологические источники о язычестве древних славян.
Так что мы сразу переходим к интересующему нас проблемному полю, ибо необходимо зафиксировать и дать предварительный анализ этому развитию, новому рукаву русла реки интерпретации славяно-русской мифологии «слева» в рамках современного язычества.
И в данном случае это направление практически всецело связано с непрестанной творческой и визионерской деятельностью конкретного человека — Велеслава Черкасова, одного из ключевых идеологов и интеллектуалов современного славяно-русского язычества, родноверия. Путь левой руки, или Шуйный путь, появляется в родноверии в середине 2000-х годов как авторское учение Велеслава. Он изложен в трудах «Книга Великой Нави», «Шуйный Путь: Чёрная Книга Нави», «Liber Abraxas» и др. В своём стиле письма автор обильно использует написание слов с прописной буквы, чтобы подчеркнуть метафизический характер употребляемых понятий, поэтому в нашем тексте мы постараемся передать и эти акценты.
Слово «шуйный» происходит от славянского слова «шуйца», означающего левую руку с присущей ей семантикой. Тем самым, всё предшествующее историческое славянское язычество и уже современные попытки его возрождения, следы которого уходят ещё во времена Российской империи, широким жестом маркируются как «Десный путь», или Путь правой руки, с присущей семантикой благости, порядка, нормы, правды и права, поддержания космического закона и т.д. Шуйный путь, получив определенную популярность и обновив родноверие другой эстетикой и словесностью, всё же до сих пор сохраняет сильные черты той самой авторскости или узкой школы, связанной с интенциями и ходами мысли, предложенными авторитетом-основателем.
С Велеславом Черкасовым в Москве (2016 год)
В своей парадигме Шуйного пути Велеслав стремится затронуть или использовать весь комплекс, всю широту исторического мистицизма, оккультизма и эзотеризма — от классических аутентичных мифологий и текстов Античности, Средневековья, Европы и Азии до сугубо современных и постмодерных. Также он открыто опирается на интегральный традиционализм Рене Генона и Юлиуса Эволы, тем самым демонстрируя энциклопедический размах опоры на источники и другие школы, что, как нам кажется, по мнению автора, должно легитимизировать его авторское визионерство путём помещения нового и современного Шуйного пути в максимально возможный географический и исторический контекст не просто западного, но мирового духовного ландшафта. Тем не менее во всей структуре Шуйного пути отчётливо прослеживается опора на адвайту, шактистский тантризм и дзогчен. Как следствие, с существенным акцентом на апофатический мистицизм в области теологии и духовности. Это, как мы считаем, является метафизическим ядром учения, которое автор стремится в приоритетном порядке выразить через язык образов и мифологем славянского язычества и культуры; и только в третью очередь привлекает для сравнения, аналогий или подспорья остальной, преимущественно европейский, эзотерический материал.
Поэтому приближаться к сущности самого трансгрессивного учения Велеслава и его новаций мы будем через открывающее разбирательство с теми методами, которые он использует. Сам автор формулирует лаконичный афоризм, который можно считать фабулой его подхода: «Изучай мудрость других родов, но сам следуй мудрости своего рода».
Первый метод — это перевод, восполнение лакун с помощью аналогичных известных мифов и элементов из других традиций, которые могут быть более или менее близкими. Яркий пример этой логики — формирование общего корпуса славянской мифологии, пантеона и поверий с опорой на панславянский охват источников — не только восточных, но и западных, южных славян. И с учетом исторического измерения, от глубокой древности до отражений языческого наследия, у разных славянских народов в Средние века, в эпоху двоеверия.
Сложнее с попытками осуществить перевод, т.е. подсмотреть, как та или иная сакральная фигура или структура описана и функционирует в мифологии народа, принадлежащего к иной индоевропейской ветви, например германской. В таком случае перевод мифологемы, как и в случае с переводом текста с языка на язык, уже выполняет часть функций конструирования языка-реципиента по лекалам языка-донора. Ведь необходимо не просто подобрать слово с подходящей этимологией, но и учесть контекст, семантические окрестности и поля, которые неизбежно будут перестроены (где-то расширены, а где-то усечены), и так вплоть до заметных лексических и грамматических влияний и заимствований. Как следствие, появляется риск неорганичного переноса и перевода. Такое заполнение лакун в славянской мифологии становится подобно сорнякам, привнесённым на родную почву, и со временем они отбрасываются самими последователями традиции как чуждые и лишние. То есть эти мифологические и сакральные аналоги настолько чужды, принадлежат совсем иной традиции, метафизическому контексту, богословской школе и буквальному языку народа-донора, что в рамках собственной мифологии они не смогут прижиться никогда, ибо какие-либо предпосылки для пересадки этого цветка на родную почву отсутствуют.
И наоборот, когда заимствованный, переведённый элемент или символ, взятый у соседнего славянского народа сюжет или эстетический приём приживается и становится вновь привнесённой, но более-менее органичной частью традиции на современном этапе, то тогда происходит то, что называется «попаданием в архетип». Когда предложенное толкование довольно быстро и непротиворечиво становится общепринятым среди большого количества людей, резонируя с глубинной ментальностью, минуя этапы «научной доказательности» или историчности.
Такой же эффект достигается и широким методом реконструкции — он опирается на множество материальных, исторических и этнографических источников. Это воспроизведение и реставрация какого-либо элемента традиции с опорой на «вилку» фактов от «такого точно не было» до «такое точно было» касательно мифологии, ритуала, практик и быта. Когда вся логика и контекст подсказывают нам, что вот в этом отсутствующем фрагменте должно быть вот это и вот так. Метод реконструкции, в целом тесно связанный с переводом, является одним из наиболее популярных и важных для современных последователей славяно-русского язычества.
Отдельно следует оговорить не столько ре-конструкцию, столько конструирующее развитие разных метафизических идей в русле и языке славянской традиции. В таком случае мы вообще убираем такой критерий, как историческая достоверность, соответствие каким-либо источникам, отдавая полный приоритет философскому и богословскому рассуждению, вспомогательной майевтике — повивальному искусству мышления, которое помогает нужной идее аутентичным образом воплотиться в родном языке и контексте. Это относится именно к тем идеям, и спорам вокруг них, которые возникают уже в нашу историческую эпоху.
Важной осевой линией для Велеслава является метафизика времени как упадка, в соответствии с которой он даёт первое определение Шуйного пути — это Велесова мудрость в Кощный век. В своих ранних трудах он называет нашу эпоху «временем Чернобога». По аналогии с доктриной веков Гесиода, предлагая серию отождествлений: золотой век — Сварог, серебряный век — Даждьбог, бронзовый — Перун, железный — Чернобог.
Другое и более ёмкое название происходит от слова «кощь, кощий» — худой, тощий, нищий. В свою очередь, это слово связывают со словом «кость» как символом нищеты и смертности, «кожа да кости». Ещё это имя архетипичного злодея Кощея из славянского фольклора и волшебных сказок. Кощей (или Кащей) — старый злой колдун, наделённый атрибутами царя мира мёртвых, изображался тощим и жадным. Также со словом «кащей» связывают «кастить, пакостить» — творить злую магию, чинить препятствия, вредить. Определение современности как Кощного века полностью укладывается в эсхатологический императив Традиции, а также соответствует главному тезису философии традиционализма об исторической деградации человечества. К тому же сама этимология кощего, костного, пакостного семантически близка концепту гуны тамас в индуизме. Можно сказать, что в разной форме и культурных контекстах они выражают единую глубинную идею. К тому же очевидна перекличка значений нищеты, тощести и тоски с определением титанизма как принципа привации, недостатка, жадности, ср. скандинавским йотунам.
Поскольку Велеслав, в сущности, предлагает всеобъемлющую парадигму своего учения, он неизбежно вводит деление всех своих текстов на разные уровни, которые будут соответствовать и отвечать целям различных духовных путей. Это деление предваряет и задаёт структуру в его краеугольном труде «Книга Великой Нави», откуда распространяется и на другие работы.
Тексты Земли — излагающие основы Учения и Откровения; сфера теологии, философии, метафизики и полемики с другими мистиками.
Тексты Воды — разъяснения и обряды, корпус текстов, посвящённых практической стороне аскезы, ритуалов и магии.
Тексты Огня — озарения для интуитивного восприятия, близкие по функциям дзен-коанам, притчам, поэзии и историям.
Тексты Воздуха — гимны и славления Великой Нави и соответствующим «тёмным» славянским Божествам.
Далее Велеслав воспроизводит классическое деление на три верви. Слово «вервь» происходит от верёвки, сплетённых вместе жил или нитей. Также в славянском языке вервь — это община, группа проживающих вместе людей, предположительно от некоторой земли, огороженной верёвкой. В более метафизическом значении понятие «вервь» предстаёт аналогом индийской варны — сословной или культовой общности людей, следующих своим духовным путём.
Низший путь — Путь Почитания; внешнее обрядовое почитание, сосредоточенное на максимально точном воспроизведении ритуалов без погружения в глубину их интерпретации и понимания. Путь большинства и единственная надежда на лучшее перерождение в следующей жизни.
Средний путь — Путь Отсечения; мифосимволическое ритуальное подношение тела и ума Божествам разрушения в неблагоприятных местах. Это героический путь, связанный с аскезами и смелостью переступить предел дуалистического восприятия священного и жизни в мире.
Высший путь — Путь без Пути, или пребывание в своей истинной природе, в Самости здесь и сейчас без вовлечения.
Велеслав также сформулировал фабулу, которая объединяет все уровни и узоры пути и, по его утверждению, может быть принята как одно из ключевых наставлений родноверия: «Свято чти Богов и Предков, живи по Совести и в ладу с Природой, а если ищешь высшего знания — Познай Себя».
Первая половина афоризма полностью выражает идею Десного пути, напрямую говоря о нормативном для славян культе предков и рода, житии в соответствии с морально-нравственными нормами общины и народа («по совести»), включая обязательное воспроизведение ритуалов («чти Богов»).
Здесь также прямо явлена семантика света — «свято» в значении священного и светлого. А слово «лад» фактически является аналогом греческого космоса, гармонии и германского Recht — правильное, хорошо сложенное, прямое, непротиворечивое, как слово «уклад» — устоявшийся свод обычаев и норм, способов ведения жизни и хозяйства. Отсюда и жизнь «в ладу с Природой» — не только с окружающей средой в очевидном экологическом значении, включая различных мифологических существ, населяющих её, но и с внутренней природой — воинской, крестьянской, ремесленной, поэтической, жреческой, мужской/женской и т.д. Включая и космический Лад — закон восхода и заката жизни как человека, так и всех вещей и самого мира.
В свою очередь, вторая часть афоризма «если ищешь высшего знания — Познай Себя» напрямую отсылает к максиме Дельфийского оракула: γνῶθι σεαυτόν — познай себя. И одновременно к формуле адвайты tat tvam asi. Это высшее знание самого себя как Божественного принципа, который лежит в основании всего проявленного мироздания, Всемирья. В рамках Шуйного пути акцент делается именно на вторую часть максимы Велеслава, и в области эстетики и практики может вступать в сильное противоречие с «десным» вступлением первой части.
Также Велеслав предлагает и целую серию предельно лаконичных определений в духе дзен и дзогчен, к которым он регулярно обращается и интерпретирует.
Шуйный путь — это:
- путь скорейшего достижения Истинного Ведания;
- путь Возврата;
- путь Рассоздания [образа Мира];
- путь потерь и утрат [ложного знания и ego];
- Любовь как воля к Единству [адвайта];
- путь отказа от Цели, когда она достигнута, ибо Пути нет.
Возврат и Рассоздание — это инверсия условных «правых» метафизических принципов, направленных на учреждение космоса, проявление сущего, утверждение своей воли вовне и щедрого одаривания. Здесь проявляется семантика «левой руки» как той, которой не дают что-то, но забирают. А в метафизической сфере это соответствует возвращению эманации назад к истоку. Рассоздание — это и путь преодоления неведения, стереотипных представлений и образов мира, которые создаёт наш повседневный ум. Очевидно, что это также подразумевает и переход от катафатического языка описаний к апофатической мистике и поэтике. Об этом ещё будет сказано далее.
«Воля к Единству» — частая формула Эроса и философии в трудах Велеслава, связанная в том числе с метафизикой пола в духе шактизма, которым пронизаны его тексты, посвящённые Маре. Эрос есть то, что находится между и соединяет воедино тех двух, что ранее были различны. Отсюда его космогоническая и инициатическая сила.
В отношении Шуйного пути уже успел сложиться ошибочный стереотип, который утверждает, будто предложенные Велеславом видение и практики дополняют и реставрируют некогда полноценную волховскую стезю. Безусловно, волхвы — особая духовная и жреческая каста в Древней Руси, которая на сегодняшнем этапе соединяет в себе организационные функции, проведение ритуалов и обрядов, наставления и «проповедь», а в идеале подразумевает подлинное духовное визионерство.
Такое ошибочное понимание Шуйного пути проистекает из-за гуманистического и пуританского, отчасти унаследованного из советской культуры перекоса в понимании абстрактной «духовности». На таком фоне действительно нормативные кровные жертвы животных, праздничные опьянения, ряжение и юродство на людях, не ханжеская, здоровая сексуальность русской культуры могут вызывать оторопь или табуирование. И поскольку Шуйный путь в числе прочего делает акцент и на них, то некоторые наблюдатели и исследователи делают вывод, что речь идёт о реставрации именно этих аспектов. Это не так. Всё же Шуйный путь — именно попытка породить и сформулировать недвойственную метафизику и учение на основе славянского логоса.
Трансгрессивные практики в рамках Шуйного пути, как и в других аналогичных мистических школах разных традиций, — не более, чем набор инструментов для преодоления обусловленностей ума и условностей общественного давления. Это практики сознательного сакрального нарушения норм и табу, священного бесчинства, которые можно объединить под зонтичным термином антиповедение.
К нему относятся многие аспекты и практики, которые иногда запрещаются на определённые сроки (например, во время постов в рамках двоеверия) или, наоборот, строго привязываются к праздничным датам, чтобы локализовать и удержать стихию священного разлада и буйства в рамках, не подвергая общину угрозам демонического характера:
- употребление алкоголя и «велесовых ядов»;
- употребление мяса и любой пищи;
- кровные жертвы и отъём жизни;
- использование человеческих останков и костей;
- пребывание в неблагоприятных местах;
- ритуальное обнажение и соитие;
- публичное нарушение табу и законов;
- юродство, окрутничество не во срок и время;
- использование сильнейших эмоций и образов ужаса, разрушения, смерти, ненависти, любви, красоты и т.п.
Нетрудно заметить, что большая часть упомянутых практик, по сути, складывается из вполне обыденных для крестьянина и древнего язычника вещей: забой скота по осени, охота на зверя; похоронная обрядность и культ костей, в частности головы, предков; всё те же опьянения, широко известные в культуре. Ритуальное обнажение и соитие — частый мотив русского народного эроса; а «неблагоприятные места» для человека начинались буквально за порогом собственного дома (овинник, отчасти баня, погреба) и, особенно, за границей села (леса, овраги, поля и водоёмы населены различными духами и существами). Это также огромный и детально проработанный пласт славянской обережной культуры.
Особый интерес вызывают практики ритуального ряжения и, отчасти, ситуативного сознательного юродства, валяния дурака, которые уходят корнями в архаический народный театр, связанный с аграрными циклами и мистериями и широко представленный в русской народной культуре. На современном этапе возрождение этого искусства во многом обязано деятельности Алексея Бахаря[1].
Сегодня часто используется термин окрутничество — от практики перевоплощения актёра в мифологического или сказочного персонажа, путем переодевания и поворота, вращения, кручения себя на левую или правую сторону. Здесь мы снова сталкиваемся во всем комплексом метафизики маски и театра, связанных со временной утратой собственной личности, которую замещает тот персонаж, который изображён на маске. Главное, что по отношению к миру живых людей, этот персонаж — принципиально Другой: говорящее животное, чёрт, сельский поп, странный старик или бабка, покойник, чёрт-те кто с рогами и зубами и т.д. Ритуальное окрутничество, помимо театрально-колядной функции, глубинно воспроизводит метафизическое вторжение «сил хаоса» — в данном случае представителей иных миров, злых и не очень духов, которых надо одарить и отправить восвояси. Тем самым вторжение сил беспорядка в пределы села и жизненного цикла человека ритуально обновляет и укрепляет порядок самого космоса и внутри общины.
Изображение простой колядной маски из бересты
Соответственно, в момент окрутного ряжения важно утратить свой лик, уступить своё место кому-то Другому. Шуйный путь здесь ставит акцент на то, что наше обыденное ego — это тоже не более чем маска, а не тотальная объективность, какой мы сами себе кажемся. В момент окруты человек меняет свой обыденный, правильный образ на полностью противоположный. Вспомним, что многие трансгрессивные практики и интеллектуальные построения начинаются с негации, переворачивания или утверждения асимметрий сакральных структур. Так вот, обычный человек превращается в не-себя: он становится волохатым, надев вывернутую наизнанку шубу. Появляются рога, обнажённые острые зубы и/или когти, вырастает хвост. Соблюдение правил попирается в пользу хулиганства и требования подарков для того, кто пришёл в этот мир с другой стороны. Но и это — часть той самой мистерии. Для того, кто меняет свой облик в ряжении не ради театра, а ради исследования трансгрессивной метафизики, наибольший интерес представляет его собственное бытие-между: между отсутствующим самим собой в момент игры и присутствующим вместо него персонажем. Адепт оказывается дважды исключённым: от себя и от общества. То есть когда в гости приходит ряженый, то приходит не условный «Иван, одетый в чёрта», а самый настоящий чёрт. В такой ситуации человек как некоторая самость оказывается в интимном уединении с самим собой в состоянии отсутствия.
Интересно и то, что одной из специфических форм ряжения является как раз таки обнажение, окрута в пустоту, в «одежды из ветра». В данном случае человек также символически снимает с себя маску [в виде одежды] своей повседневной личины (ума или эго в терминах Велеслава), оставаясь безликим в ночи посреди мира.
Наконец, одним из элементов ритуального бесчинства и нарушения табу является исполнение окрутничества не по сроку. Обычно выступления ряженых сопровождали большие праздники, самые известные из которых — Масленица и Коляда, а также большие ярмарки и аграрные праздники общины. Последователь трансгрессивного пути может совершать эту практику в любое время и в одиночестве, тем самым «повышая метафизический градус» — такие практики сложнее, рискованнее и требуют большего героизма. В сумме, сущность окрутничества в рамках Шуйного пути сводится не столько к тому, чтобы отыграть какого-то иномирного персонажа на публику, а скорее к тому, чтобы понять, кто именно играет самого тебя.
Ещё одной важной структурой для Велеслава является реконструкция и утверждение трехчастного индоевропейского деления мира на уровни, но в рамках современного славянского язычества.
Вертикальная структура всех миров
С предложенной и широко принятой в современном родноверии схемой Всемирья (или Тримирья) Правь-Явь-Навь есть одна проблема. Дело в том, что её происхождение берёт своё начало из «Велесовой книги» — известной псевдославянской фальсификации Юрия Миролюбова[2], представленной миру в XX веке. Сегодня среди современных язычников-родноверов считается общепринятым консенсусом, что «Велесова книга» — подделка, которая фальсифицирует историю славян и не является священным текстом и сборником мифологии. Но нельзя отрицать факт, что некоторые из предложенных в стилизованном тексте лексем «шагнули в народ», т.е. вызвали резонанс с культурными архетипами и оказались удачными находками. К числу оных относятся упомянутые выше названия трёх миров.
Как и в случае со сложной и запутанной историей символа «Чёрное Солнце» в германо-скандинавской метафизике и поэтике, структура Всемирья также проходит сложный путь в современном родноверии. Так, предложенная Миролюбовым триада была взята из текста и полностью переосмыслена и пере-подтверждена уже на основе аутентичного славянского фольклора и лексем.
Так, представление о высшем мире Божеств и света называется Правью, что соответствует семантическому комплексу значений слов «право, правый, правильный» в русском языке. И соответствует германскому Recht и общей метафизике Вселенского Закона (ср. индийской Дхарме), космоса, порядка.
В контексте своего учения, Велеслав уточняет понимание Прави — это «неоархаический» термин, связанный с семантикой «правды» и «управления», «Законами Сварога», т.е. с таким положением вещей, при котором души живых существ оказываются связаны демиургическими законами и установками.
Название срединного мира Явь, очевидно, отражает значение «являться, показывать себя, открываться, проявляться». От протославянского *avь, откуда «явный, очевидный»; сродни греческому слову ιδέα, идея. Это принцип манифестации, творения мира, обретения и удержания формы. Также в русском языке есть оборот «наяву», который означает «в действительности» и противопоставляется тому, что мы видим во сне или в видениях, фантазиях.
И нижний, или загробный, мир Навь берёт своё наименование от фольклорного названия духов покойников, навий, навных духов, навиев. То есть аутентичное имя фигур низшей демонологии генерализируется до обобщающего наименования всего нижнего, загробного локуса космоса.
Как видно, всю эту структуру можно реконструировать вообще и только на основе славянского языка, его этимологий и семантики, а также фольклора, не прибегая к «Велесовой книге». Но исторический путь этого тримирного концепта сложился так, как он сложился. Даже если его не было в древности, он есть сейчас как непротиворечивое настоящее. И попадает в архетип.
Помимо трёхчастной структуры, существует и двухчастная — когда есть только явный мир живых и параллельный ему иной мир, который вмещает в себя различных духов, существ и мёртвых. Мир этот и мир тот теснейшим образом слажены друг с другом, и граница между ними пролегает не по оси «верх — низ», а скорее повсеместно и размыкается ситуативно — по священным датам, деяниям, странствиям за пределы села или по злой неудаче.
В структуре Всемирья Навь — мир мёртвых, и отталкиваясь от этого понятия, Велеслав предлагает неологизм Великая Навь как наименование для того хаоса, который окружает весь славянский космос. Здесь также актуален средневековый фольклорный образ из «Голубиной книги»: Алатырь-камень как алтарь в центре мира (космос, мировая ось), окружённый Окиян-морем (хаосом). Великая Навь есть лоно, из которого нарождается весь явленный мир и его триадичная структура. В этом контексте Велеслав употребляет термин навославие [славить Великую Навь] как форму мистического, обрядового и богословского осмысления «русского хаоса».
Он неоднократно подчёркивает, что Навь как мир мёртвых не имеет ничего общего с Великой Навью как хаосом, кроме одной общей лексемы. И здесь уместно обозначить нашу конструктивную полемику с автором, ведь именно наша заслуга заключается в обнаружении более лаконичного и аутентичного славянского слова для обозначения хаоса — зев. Которое является полным русским этимологическим и/или семантическим аналогом в цепочке χάος, gap и śūnyatā. С поправкой, что в работах Велеслава общий нейтральный контекст ощутимо смещается в область женской семантики, рода слов и оттенков.
Что есть навославие по версии Велеслава Черкасова? Отчасти это синонимичное название для всего Шуйного пути, но отчасти это и более нюансированное его изложение, которое включает в себя:
- ведание Великой Нави — знание о том, что она есть и ставит перед нами новый горизонт мудрости, «хаософии», которая есть наше самопознание;
- вера Божествам Нави — Велеслав предлагает иную теологию Велеса, Морены/Мары, Рода и Сварога в контексте своего визионерства;
- верность Пути Нави — та самая героическая (вира-бхава) стойкость на непростом пути самопознания, который обрамлён эстетикой эроса, танатоса и сакрального ужаса.
Но при этом сама Великая Навь, или Зев, не может быть объектом культа — это было бы крайне ошибочным пониманием того, что есть хаос и ничто. И Божества Смерти выступают лишь как наставники и проводники человека к его глубинной самости, Велеслав использует здесь славянизм Собь.
Современные представления и культовое почитание Рода как славянского верховного Божества во многом проистекают из трудов Бориса Рыбакова[3]. Хотя представление о Роде как о самом создателе приводит ещё Константин Бестужев-Рюмин[4] в XIX веке. Очевидно глубокое влияние этой идеи на статус и роль Рода в ранних трудах Велеслава Черкасова. Проблема заключается в том, что большая часть обобщений и гипотез Бориса Рыбакова относительно славянской мифологии в целом и фигуры Рода в частности носит глубоко ошибочный и натянутый характер. Это можно объяснить и недостаточным уровнем развития археологических и исторических наук о Древней Руси во второй половине XX века в СССР; и личными, довольно вольными гипотезами историка. На современном этапе и в среде историков, и среди родноверов сложился консенсус и преодоление заблуждения Рыбакова относительно Рода — он считается не верховным Божеством в духе абсолютного Брахмана, но скорее одним из духов-покровителей рожаниц и вместе с ними покровителем судеб. Такое понимание также тесно связано с сильным у славян культом предков, собственного рода как генеалогической линии праотцов и праматерей, их потомков, в которой перерождаются души.
Тем не менее в работах Велеслава «шуйного периода» Род понимается как всецелый, практически монистический принцип Порождения, онтофании и манифестации. Справедливо будет сказать, что такое понимание Рода можно предложить, опираясь только на значение глагола «порождать» и саму метафизику космогонии. В качестве символа Рода в одном из своих ранних рисунков и описаний Велеслав предлагает фаллическую графику или образ Яйца Мира.
Такое монистические понимание Рода как принципа порождения нужно Велеславу для того, чтобы контрастно противопоставить ему Великую Навь как Нерождённое.
Под Нерождённым можно понимать то, что «осталось» за пределами явленного мира. Это упрощённое понимание, оно подразумевает некоторый остаток, который по какой-то причине не попал в поток становления, рождения сущего внутри сферы Всемирья. Такое «нерождённое» подразумевает какую-то задержку, ошибку; будто бы оно «приговорено» к рождению, которое всё никак не случится, ибо час не настал. Всё же дело обстоит тоньше.
Нерождённым Велеслав называет нашу истинную природу, которую ещё описывает словом Бездна — та Собь, что пребывает за пределами имён, форм и представлений.
Очевидно, что Нерождённое — это специфический термин, в позитивном смысле слова зависимый от идеи Рода и указующий на то, что в целом не подлежит принципу манифестации. Это апофатическое определение через вычитание всего сущего-в-целом, т.е. Рода. Иными словами, Нерождённое есть ещё одно имя инстанции ничто. А рождённое означает катафатическое, вошедшее под предикат «есть». Нерождённое как истинная природа есть пустота и ничто-самость. Как человека, так и Божества, ибо оно есть чёрный внутренний контраст проявленному во вне Роду как «белому свету».
«Ведание Великой Нави», или навославие, начинается с того момента, как человек почувствовал, услышал зов Вещего — призвание, напоминание и тоску по дому, который есть Великая Бездна и обратно к которому ведёт Шуйный путь. В концепции зова Вещего сплетаются мотивы романтической тоски, Sehnsucht, и ищущего собеседника голоса Брахмы, который пронизывает все речи и письмена, взывая к себе тонкого духовного собеседника из мира людей.
Но в данном случае вместо ведийского Брахмы или Шивы, а также замещая Рода в качестве главенствующего Божества, на первый план выходит Велес.
Велес, иногда Волос, — одно из известных общеславянских Божеств, считается покровителем скота и, вероятно, торговли. В рамках кабинетной теории «основного мифа» Владимира Топорова[5] и Вячеслава Иванова[6] предлагается устойчивое противостояние Велеса с воинским Божеством Перуном. На данный момент такое прочтение оспаривается именно как подвёрстывание скудного мифологического материала под уже готовый компаративистский шаблон.
Современная иллюстрация Велеса
от художницы Ярославны Серебряковой (Veneden)
Также, отталкиваясь от упоминания Баяна как «Велесова внука», Велеса связывают с покровителем обрядовой песни и поэзии в целом.
Этимология имени Велеса, или Волоса, до сих пор является неясной, разные версии возводят его имя к эпитету Великий (Велий) или к волохатости — мохнатости, откуда устойчивая связь Велеса не только со скотом, но и с заповедным животным медведем, который в современном родноверии считается его священным животным или даже ликом.
Присутствие в корне его имени пары согласных Велес — v*l — когда-то давало основание для волюнтаристского сближения его имени или функций с германоязычным val и fall, как бы подчеркивая его связь с нижним миром мёртвых.
В современном славяно-русском язычестве его владения расширяются до покровителя мудрости («в Кощный век»), «бог волхвов и волхв богов», т.е. он покровитель жреческого сословия и сам первый жрец среди Божеств Прави. А также почитается покровителем всего родноверия вообще.
В рамках Шуйного пути образ Велеса претерпевает сильное развитие по подобию монистической теологии и иконографии Шивы, который в древней форме Пашупати тоже был покровителем скота. К Велесу добавляются функции разрушителя оков невежества, покровителя смерти и мира мёртвых, инициации. Монистический размах его теологии выражается в формуле Велеслава «все боги суть Велесовы лики».
Соответственно, если Велес выступает как структурный и мифологический аналог Шивы, то у него обязательно должна быть его Божественная супруга, коррелят Шакти. Велеслав помещает на это место славянскую Богиню Смерти Морену или Мару. Интересующихся спором об исторических корнях этой Богини у славян мы можем отослать к исчерпывающему четырёхтомному труду Богумила Гасанова[7], посвящённому Марене, где собраны все источники по её культу.
Марена — это славянский женский персонаж мифологии, связанный с сезонным умиранием и возрождением жизни, обновлением природы, в чём-то схожий с аналогичными женскими фигурами в Европе, покровительницами урожая и жизни в целом, управляющими всей природой, например с Деметрой в мифе о похищении Деметры Аидом. Это устойчивый мотив амбивалентности женской божественной природы: они часто выступают в образе Великой Матери, которой подвластны и рождение, и смерть. Плодородие, фертильность и гневная фатальность, практически хюбрис. Отсюда частое отождествление их с символикой и метафизикой земли, которая является и полем, на котором всходят хлеба, и могильной землёй, которая принимает в себя всех умерших.
Иллюстрация Мары от Veneden
Также у славян Мара (праславянское *mara, призрак, кошмар, и русское морок) — это демоническая фигура, которая приходит по ночам и душит людей, внушает им ужасные и тревожные сновидения. В фольклоре предстаёт красивой девушкой с распущенными волосами, т.е. мёртвой и не соблюдающей должный для девицы головной убор.
В Шуйном пути Велеслава образ Марены/Мары, как и Велеса, претерпевает сильное переосмысление и приобретает размах — теперь это покровительница смерти и мудрости, перехода кромки миров и супруга Велеса. Велеслав использует разность имён Марена и Мара для усложнения её образа, выделяя в нем два аспекта: лик, проявленный в мире и для мира, и лик, который имеет мифоритуальное значение только в шуйном контексте.
У Велеслава Марена как лик Великой Матери есть та самая славянская Богиня Смерти и перехода, данные о которой сохранили этнография и фольклор. А вот имя и лик Мары он максимально сближает с инстанцией Великой Нави. Мара — это тот лик Марены или Матери, который отсекает серпом привязанности и иллюзии ума, это сугубо глубинный инициатический аспект женского Божества. Когда мы обращаемся к Марене, то речь идёт о мире мёртвых, где пребывают души предков, но когда мы говорим о Маре в шуйном контексте, то мы имеем дело с фигурой, которая переводит нас от космоса к хаосу, от мира Яви к Зеву. По сути, Мара у Велеслава — яркий аналог Кали, Махашакти и личной дакини адепта. Многие книги Велеслава, посвящённые Маре, явно несут отпечаток культа Великой Матери, любовной и даже эротической поэтики и лирики — тем самым проявляет себя своеобразный славянский шактизм.
Не менее существенные изменения происходят и с фигурой другого, крайне популярного и важного в современном славянском язычестве Божества Сварога. В родноверии он почитается как сугубо десный, патриархальный небесный кузнец, устроитель космоса. Он выполняет роль демиурга, творца, что связывается с известной индоевропейской метафорой творения как кузнечного дела. Также отождествляется с солнцем или считается солярным Божеством.
У Платона Демиург — это Божество, которое творит явный мир, созерцая горний мир идей над собой. В позднем гностицизме, который представляет собой радикально дуалистическое искажение [нео]платонизма в раннем христианстве, Демиург приобретает статус узурпатора мира. В радикальной версии Демиург как «Бог этого мира» и вовсе объявляется абсолютно злым началом, Сатаной и глупцом, а его мир — это с самого начала несовершенное творение и тюрьма для всех световых душ внутри него. Задача избранных, гностиков, — вырваться из закрытой сферы нижнего мира в горнее царство «Истинного Бога». Гностицизм получил широкое распространение и был одним из самых ярых оппонентов раннего христианства, который смог сохранить свои осколки в Средневековье и, позднее, стал составной частью общеевропейского оккультизма и синкретической эзотерической духовности.
У Велеслава Сварог как Демиург приобретает отчётливые гностические черты. Отныне он не просто кузнец — творец мира, но своими инструментами он сковывает и приковывает души, удерживая их в коловерти перерождений внутри Всемирья.
Иллюстрация Сварога от Veneden
Следующим шагом Велеслав уравнивает наш личный Ум или ego с Демиургом: мы сами, наши иллюзии или желания ума, и есть то, что удерживает нас в заточении этого мира и его глупости. То, что понуждает нас соблюдать окостеневшие законы Творца-узурпатора. Соответственно, другие славянские Божества и их «законы Прави» объявляются архонтами, стражами-помощниками Демиурга, призванными так же удерживать души во Всемирье.
В книгах эти пассажи и язык достигают точки высокого пафоса. Но какую роль играет очевидно гностическое прочтение Сварога в общей структуре Шуйного пути, одной из целей которого является недвойственное восприятие явного мира?
Гностическое прочтение Сварога как «злого Демиурга» — это метод и провокационный жест «антибогословия», призванный сломать шаблонное (десное) понимание Божеств и сподвигнуть адепта совершить «поворот сознания» от внутрикосмической ориентации в сторону Нерождённого и Зева. Иными словами, косвенно подвести к той же апофатической теологии («за пределами имён и форм» — частый рефрен у Велеслава) через усиление контраста и демонстрацию логических оков слишком «светлой» теологии. В какой-то момент нам нужно начать относиться к верховному Божеству с некоторой долей дистанции и сомнения, но не ради его развенчания или унижения, а для собственного духовного пути и роста. Это укладывается в известный мотив смены главенствующего или особо почитаемого Божества, перехода из одного культа в другой. Но суть не в том, что один образ Божества более правильный, чем другой, а в том, что возведение на трон любого образа есть его коронация как Демиурга и добровольное надевание оков. Любая форма ведёт к окостенению, а суть в том, чтобы эти формы, образы и эпитеты преодолеть.
Тем не менее гностический пафос с адрес Сварога-Демиурга в других местах компенсируется более неоплатоническими и адвайтистскими пассажами в духе «каждому своё». Но в общей структуре для слабых духом людей, падких на внешние образы и кажущийся имморализм, такое дуалистическое прочтение может создать ложную иллюзию «тёмного пути». Когда за «недвойственность восприятия» выдаётся приверженность только тёмному полюсу сакрального, противопоставленному светлому. Эти риски связанны со сферой нашего ума, который и отождествляется с Демиургом «всей реальности». И если мы глупы — то глуп и зол Он, если же мы умны и тонки — то и Он выведет нас за свои пределы.
В области сакральной антропологии Велеслав разделяет представление о человеке как о древе и метафизику его составных частей, которые он стремится выразить в славянизированном виде.
| Крона: Сверхсознание — Правь — Дух — Сварог |
| Ствол: Обыденное сознание — Явь — тело — Перун |
| Корни: Подсознание — Навь — душа — Велес |
Велеслав также связывает трёхчастное деление человека с идеей трёх символических жертвоприношений.
Первое посвящение на «стезе Вещего» называется «принесением в жертву животного» и означает победу человека душевного над человеком плотским, т.е. преодоление низменных страстей в пользу собственно человеческого начала. В формулировке «победа душевного человека» мы слышим всё ту же аллюзию на гностическое деление людей на три типа: соматиков — плотских людей, пребывающих в неведении; психиков, способных воспринимать духовное начало; и пневматиков, избранных носителей духа. В гностицизме это три онтологически разных типа людей, эволюция или переход между ними невозможны в принципе. Система Велеслава, наоборот, утверждает возможность поэтапного перехода путём духовной практики аскез, «оттачивания Ума» и озарений.
Вторая ступень — символическое «принесение в жертву человеческого» — означает преодоление «человеческого, слишком человеческого» в себе и раскрытие Божественной самости как собственного глубинного основания (tat tvam asi).
И третье посвящение — «принесение в жертву Бога» — означает полное недвойственное «слияние» с невыразимым, предвечным, Нерождённым началом [и мира, и бытия человека] в сердце.
Слово «слияние» не случайно взято в кавычки, потому что когда оно случается — раскрывается понимание, что никакого слияния не было, потому что никогда не было никакого изначального разделения.
«Когда ты вернёшься в Дом своего Сердца, ты поймёшь, что никогда из него не уходил», — формулирует в духе дзен Велеслав.
Возникает вопрос о природе различия между человеком неведающим и человеком ведающим свою истинную природу. Любое различие порождается умом, тем самым Демиургом, потому что производство различения — один из фундаментальных метафизических принципов существования в подлунном, явленном мире.
Для описания этого состояния или режима ума, общераспространённого и в целом обычного способа мышления у масс, Велеслав использует термины морок и маята. Слово «морок» мы уже встречали как одно из славянских наименований злого духа Мары. В шуйном контексте мы видим возвышение этой концепции до метафизического принципа Майи, скрывающего полотна самой Шакти. Слово «морок» означает «обманывать, дурить, морочить голову», что сближает его с понятием галлюцинации. Также в буддизме существует демон Мара (дословно Смерть), который насылает самые разнообразные искушения и трудности на монахов и стремящихся достичь Нирваны.
Синоним мороку — маята, суета — активное состояние ума, который погружён в повседневность, мелочный жизненный мир и свои фантазмы. В духовном плане морок-маята — это состояние неведения, погружения в кривду, неправду или искажённое представление о своей природе и священном. Её источник — глубинное невежество человека относительно истины и слепое следование чужим лекалам и шаблонам поведения.
Для преодоления и выхода за пределы таких шаблонных реакций, прекрасно описанных в Модерне через язык социальной психологии, психоанализа, страхов и комплексов, связанных с самооценкой и оценкой окружающими, Велеслав формулирует ещё одну стратегию антиповедения, которую называет Путём Дурака.
Современная иллюстрация скоморохов
Велеслав призывает различать очевидного дурака, человека глупого и самоуверенного, от сознательного священно безумствующего мистика. Путь Дурака — это осознанный отказ от шаблонного поведения в сторону скоморошества и спонтанности, ломающих шаблонные представления, которые человек считает образом мира и его элементарными правилами.
К Пути Дурака относятся:
- окрутничество и антиповедение;
- сознательное юродство и скоморошество;
- серьёзное выполнение абсолютно несерьёзных действий.
Последний пункт особо интересен, так как в нём отражаются и некоторые русские речевые обороты и фразеологизмы. Например, можно буквально носить воду решетом или толочь её в ступе. Иносказательно это как раз означает заниматься глупостями, но на Пути Дурака практик с улыбкой может делать это буквально. Либо набирать ведро воды, нести его к воротам дома, но выливать за порог вместо бочки и повторять так сколько угодно долго. Можно наливать чай в перевёрнутый стакан, усердно подпирать падающую гору или дуб, копать яму и тут же её закапывать и т.д.
Суть таких практик не сводится к банальной растрате времени или утрате смысла, хотя смысл в том, чтобы представить скуку и маяту жизни как тотальный абсурд, равный воде в решете, определённо есть. Но всё же, утверждает Велеслав, «следующий Путём Дурака в своей практике наблюдает не вещи, а самого наблюдающего. Исследует не воспринимаемое, а сам процесс восприятия. Достигает осознанности через разрушение стереотипов мышления и вытекающего из них поведения. Посредством осознанной глупости разрушает непрерывный поток обыденной бессознательности».
То есть главный фокус внимания при сознательном юродстве направлен на самого себя и собственные реакции, на отслеживание того, как в нас зарождаются и срабатывают практически «автоматические датчики» социального поведения, одобрения и норм. Тем более, что наибольший эффект от дурачества получается, когда оно делается на людях. И, как следствие, практик должен понять, что его Я или Собь не тождественна этим установкам ума, не складывается из суммы психосоциальных реакций — как других людей, так и внутреннего смущения или даже стыда. Очевидно, что здесь раскрывается уже перспектива практик дзен и логики дзогчен на славяно-русской почве. Также справедливо будет заметить, что Путь Дурака — это форма вполне серьёзной аскезы, одна из разновидностей скоморошьего или дионисийского усилия.
И нельзя не упомянуть корни Пути Дурака в одном из главных героев русских волшебных сказок — Иванушке-дурачке. Часто это самый младший, третий сын царя, предоставленный сам себе и витающий где-то в своих облаках. В силу природной простоты, наивности и даже незнания правил, по которым живёт мир, он совершает дела, подвиги или выпутывается из передряг самым абсурдным, парадоксальным, волшебным и невинным образом. Иван-дурак просто не в курсе, что мир расколдован, и действует так, будто он полон загадок и сокрытых существ, — и мир отвечает ему полной свободой и правдой чуда. Здесь в русской сказке (и в рамках Пути Дурака) проявляется архетип положительного трикстера, который наставляет главного героя на истинный путь к свободе и подвигу.
Отдельное ответвление, существующее немного в стороне от магистральной разработки Шуйного пути — это Чернобожие.
Чернобог — это Божество балтийских славян, связанное со злым началом. Реконструкции почти всегда его ставят в пару с Белобогом, который ассоциируется со всем добрым и благим. Таким образом, мы видим классический дуализм, выраженный в двух симметричных фигурах. Они как уравновешивают друг друга, так и ведут непрестанную борьбу, что свойственно дуалистической метафизике в духе манихейства.
Эта пара имён встречается не только в разных летописных свидетельствах, но и в топонимике, оставшейся от лужицких сербов, у которых две соседние горы носят название Белобог и Чернобог (сейчас это территория Германии). Большое разбирательство и полное собрание источников о Чернобоге представлено в одноимённом двухтомнике Богумила Гасанова.
В парадигме Велеслава Чернобог есть Божество разрушения и освобождения, а также «чёрный лик Всебожья Родова». То есть здесь мы снова видим монизм на основе культа Рода, где один из его ликов есть Чернобог, ответственный за негативные события, неудачи, утраты, боль и т.д. Сродни той же сцене с Арджуной и Кришной, где последний попеременно раскрывается как вселенское блаженство и такой же тотальный ужас. Так, например, воле Чернобога приписывается проникновение на Русь чужеродных религий для испытания веры славян в своих Божеств, а также постепенное наступление Кощного века. Вместе с Велесом они оба являются покровителями трансгрессии для тех, кто стремится к недвойственному восприятию мира.
Параллельно идеям Велеслава с середины 2000-х годов существовала субкультура «чернобожия», соединявшая в себе аспекты готики и явный налёт славянизированного сатанизма*, но полностью сошедшая на нет во второй половине 2010-х.
Общепринятая на Шуйном пути символика
Практически вся символика, принятая в корпусе Шуйного пути, — современная. Это касается почти всей графики и всей семантики. Поэтому можно обозначить справедливый вопрос о том, что из этого приживётся, а что неизбежно канет в лету как не резонирующее с архетипами и славяно-русской эстетикой.
1. Печать Чернобога — один из самых современных сконструированных символов. Состоит из нескольких скрещенных в треугольник мотыг — инструментов, которыми выкапывают могилы. Ромб символизирует смерть, а три стороны — здоровье сверху, мудрость слева, судьба справа.
2. Современный символ Велеса — простейшая пиктограмма, изображающая голову быка — священного животного покровителя скота. Графика и значение символа (бык) сильно пересекаются с первой буквой А древнего финикийского письма. Несмотря на свою новизну, этот символ вместе с коловратом считается хрестоматийным примером той самой простоты, которая попадает в архетип.
3. Марьин крыж — графика этого символа является аутентичной и часто встречается как элемент обережного орнамента в вышивке. В современном родноверии трактуется как символ Марены/Мары.
4. Вилы Велесовы — два символа, схожие с парой Algiz-Maðr, означающие жизнь и смерть. Но, несмотря на всю схожесть, их графика полностью выводится из самого обыкновенного бытового инструмента крестьянина — деревянных вил, которые делались путем расщепления одного конца жерди на три части. Аналогичный ремесленный приём использовался при изготовлении элементарных граблей и рогатин и встречался в колхозах и деревнях даже во времена СССР.
5. Серп Мары — символом является обыкновенный серп, крестьянский инструмент либо его рисунок. На Шуйном пути Мара своим серпом отсекает всё лишнее, тем самым забирая это себе как свой урожай и жертвы. Им же Мара «рассекает морок неведения», нити судеб, привязанности. В ритуальной практике и иконографии серп Мары аналогичен мечу в руке Кали или оружиям дакинь, которые принимают в жертву тело аскета. Иногда символом человека выступает колос, зерно/семя как символ жизни.
6. Сердце — частый и важный образ в учении Велеслава. Сердце есть точка самости, Соби. Преодоление Демиурга-Ego есть пробуждение сердца в центре, обретение гармонии с глубинным самим собой. Велеслав говорит, что восприятие сердцем — это «неумное» понимание, т.е. не глупое, а превосходящее как разум, так и неразумность. В более поздних работах цикла «Учения Великого Совершенства» автор уже пишет об образе «разбитого Сердца Мастера» — о преодолении образов и форм, связанных с сердечным метафизическим восприятием, как ещё одной остановке на пути к Нерождённому, пустотной природе бытия в мире и ума. Таким образом, для современного последователя славяно-русского язычества предлагается как минимум две великие задачи: пробудить своё Сердце в трансгрессивной недуальной практике и теологии, а потом преодолеть и его тоже, раскрыв спонтанность Зева в себе и через себя.
[1] Алексей Блинов (р. 1972) — основатель объединения и движения «Окрутники», активный деятель возрождения и сохранения традиций славянского ряжения и мастер по изготовлению аутентичных масок и костюмов.
[2] Юрий Миролюбов (1892–1970) — русский писатель и эмигрант, предполагаемый составитель «Велесовой книги», прототипом которой послужили тексты индуизма.
[3] Борис Рыбаков (1908–2001) — советский археолог и историк древних славян, автор одной из реконструкций древнего славянского язычества.
[4] Константин Бестужев-Рюмин (1829–1897) — крупный русский историк, автор двухтомника «Русская история».
[5] Владимир Топоров (1928–2005) — советский и российский лингвист и филолог, индоевропеист.
[6] Вячеслав Иванов (1929–2017) — советский, российский и американский лингвист, сооснователь ностратической школы лингвистики.
[7] Богумил Гасанов (р. 1974) — современный исследователь и идеолог славяно-русского язычества, друг и соратник Велеслава Черкасова.
* — «Международное движение сатанизма» признано экстремистским и запрещено на территории Российской Федерации.
