Смотреть: YouTube | Odysee | TG
Слушать: Аудио (↓) | Плейлист
Скачать: Презентация PDF | Книга
Третий и самый большой раздел нашего пособия можно рассматривать как логическое продолжение, углубление и усложнение предыдущих циклов. К некоторым уже рассмотренным темам и структурам мы будем возвращаться вновь, чтобы посмотреть на них под другим углом, расставить иные акценты либо существенно и более детально рассмотреть те моменты, которые раннее мы только упоминали или к которым только приближались вплотную.
Как мы писали в самом начале, в основе этого раздела лежит отдельный лекционный курс, посвящённый детальному разбирательству с феноменом «пути левой руки» в традиционных духовных учениях, от древности до современности. Само это понятие — путь левой руки — является очень широким термином-зонтиком, под которым размещаются очень разнообразные, подчас конфликтующие и противоречащие друг другу учения, школы и течения мысли: от аутентичных индийских школ вамачары до сугубо современных, поверхностных и, по большей части, эстетических направлений в западном эзотеризме. Соответственно, различаются их цели и методы: от устремлённости к раскрытию своей Божественной природы, полной духовной реализации в рамках адвайты до сугубо прикладных магических целей и публичного эзотерического китча в стилистике готики, блэк-метал и поп-сатанизма*. На этом уровне в качестве минимальной общей нити можно выделить разве что тенденцию к нонконформизму в разных проявлениях.
В нашем исследовании и повествовании нас в первую очередь интересует высокая метафизика в тесной связи с теологией, философией и культурологией. Поэтому мы сознательно исключаем из рассмотрения почти весь корпус «левой руки» западного герметизма (оккультизма-эзотеризма) как глубоко вторичный относительно аутентичных традиций, а также превратившийся к нашему дню в откровенный симулякр на стыке фэнтезийной литературы, буффонады и массового шоу-бизнеса (Антон ЛаВей[1]* и Алистер Кроули[2]*, их широкое наследие и эпигоны).
В отдельных случаях мы будем обращаться к современному язычеству для иллюстрации того, как некоторые идеи вызревали, развивались или, наоборот, заявив о себе, так и не получили должного внимания. Но в целом этот подход мы постарались минимизировать, оставив только необходимое.
В сумме наш подход следует считать философско-теологической и культурологической парадигмой трансгрессивного и недуального сакрального, где связь с расхожим ярлыком «пути левой руки» следует считать ситуативной и вторичной.
Тем не менее мы сохраним эту дихотомию «правого и левого» как лейтмотив и удобный методологический приём изложения, основанный на сравнении, контрасте и асимметриях, на протяжении всего курса. Первые три главы будут посвящены именно методологическому изложению основных понятий, логик, языка и структуры: о чём именно идёт речь и каковы высшие цели, которые декларируют так называемые «трансгрессивные учения». Как они предлагают решать самую важную проблему доступа к сакральному и Божествам в условиях сложнейшей эпохи богооставленности.
Некоторые темы будут проиллюстрированы и разобраны только на примерах одной культуры, но их логика будет справедлива и для других. Так, метафизику маски мы снова затронем на примере греков и Диониса, но сказанное будет справедливо и для германцев с их Одином, носящим маски, и для славяно-русских практик окрутного ряжения. Читателю следует это учитывать.
И начать следует с самого основного — разбирательства с понятиями «правое» и «левое» в человеческих культурах. Здесь мы сразу столкнёмся с локализацией самого феномена деления и человеческого тела, и пространства по этим двум ключевым категориям.
Существуют народы, культуры и языки, которые не знают деления на право и лево: буквально в их культурной, психологической, ментальной и пространственной действительности не существует понятий «справа» и «слева». Не существует и слов для обозначения ориентации справа или слева. Соответственно, они не могут построить фразу для описания положения предмета в пространстве «стул стоит слева от стола» или «обойди хижину справа». Для описания пространственных ориентаций они используют совершенно другие узловые точки и язык, которые существенно отличаются от наших по своей логике.
Некоторые народы используют абсолютные ориентиры, такие как доминирующая высота или культовая, значимая река. Если народы живут у реки, у них вся система даже мелких ориентаций в малых пространствах, т.е. в комнате или в хижине, строится от абсолютной точки отсчёта, которая является природной доминантой. Они говорят «это ближе к реке»; допустим, «ваза стоит ближе к реке, чем стул». При этом река может находиться в сотне метров или даже километров от этого дома, но понимание ориентира и «навигации», точки отсчёта пространства, вшито в культуру и впитывается с молоком матери. Такой человек всегда рефлексирует и соотносит себя и своё местоположение с этим абсолютным ориентиром. В случае отсчёта от субъекта могут использоваться описания вида «восточнее» или «западнее», что для нас является более понятным и близким аналогом горизонтального различия «правее» или «левее». Аналогично с ориентацией по дистанции «ближе ко мне» или «дальше, чем постель». При этом таким, зачастую экзотическим и архаическим народам практически невозможно объяснить саму идею «правого» и «левого», которая нам кажется нативной и элементарно понятной, потому что составляет основу нашей собственной культуры. Их системы координат и ориентаций в принципе могут быть не привязаны к телу и его частям. Множество примеров на этот счёт приводит философ Сергей Бородай в труде «Язык и познание. Введение в пострелятивизм», опираясь на развитие идей о влиянии языка и его категорий на мышление в духе закономерности Сепира–Уорфа.
Поэтому первый вывод, который мы можем сделать, — это локальная культурная ограниченность самого деления теорий сакрального на «правые» и «левые». То, что в рамках широко понятной исторически и географически западной культуры мы можем описать на контрасте и противопоставлении — как разные подходы или взгляды на одно и то же, в других уголках света может быть понято как единое целое или не иметь разграничения и соответствующих моральных оценок, которые присущи нашей культуре.
А вот в культурах народов, которые относятся к индоевропейской семье [но и не только], различие правого и левого порождает целые устойчивые семантические комплексы. Для их понимания необходимо в первую очередь обратиться к языку.
| Правое
Правое (сторона)
Правильное (истина)
Прямое (направление)
Право (юриспруденция)
Англ. right и нем. recht — правильный, верный, истинный, справа. |
Левое
Левое (сторона) Кривое — слав. кривда, Лат. sinestra — левый, ср. sinister — ужасный, злой, неудачливый, Англ. left — левый, |
Как мы видим, такое деление связано не только и не столько с ориентацией в пространстве, но маркирует целые культурные коды, связанные с моралью, понятием истины, буквальным юридическим правом и сферой политического.
Попадая в соответствующий контекст, вещи могут менять свои семантические окраски или приобретать дополнительные значения. Если какой-то конкретный предмет мы перемещаем из правого поля в левое, или наоборот, то вещь, сущностно оставаясь сама собой, приобретет другое, смещенное или полностью противоположное толкование. В ритуальной практике порой это буквально связано с правилами и запретами держать какие-то предметы, например, чашу или нож, в левой руке.
К правому полюсу у нас классически относится комплекс, связанный со светлыми представлениями об истинности-как-правильности: сделано по правилам (метод, инструкция), сделано правильно (справедливо, морально обоснованно, отражает идею блага или сакральный закон), отражено верно (воплощенная вещь максимально корректно выражает свою идею).
Также правое — это прямое; это значение в русском языке связано через славянское слово кривда — ложь, не-правда, т.е. кривизна, а значит, правда — прямота. Откуда устойчивое выражение «говори прямо» в значении «говори правду». С этим так же связано и юридическое измерение понятия право. Также известно слово десница — правая рука, в том числе с оттенком политической правоты или уполномоченного лица: одесную от царя, правая рука правителя.
Английское слово right и немецкое recht так же охватывают и отражают весь названный комплекс понятий, добавляя к ним соответствующие культурные речевые обороты, дополнения и применения.
Как уже было сказано, значения слева зачастую зеркально противоположны семантике справа. Славянское поэтическое кривда, ложь, также имеет синонимы левица и шуя. Последнее происходит от пары «одесную и ошую», которая употреблялась только относительно говорящего или субъекта действия, например, «смотрел ошую от себя».
В латинском и современном итальянском слово sinestra родственно слову sinister — ужасный, злой, неудачный. И образует общий градиент значений «левое — ужасное, плохое». Что снова коррелирует со связкой destra — правое, правильное.
Английское слово left имеет в том числе значения «абсурдный» и «слабый», а также употребляется как «оставленный и отброшенный от основного». Например, фраза left behind — «оставить позади» буквально или фигурально, «отправить в прошлое», «преодолеть», «вычеркнуть из жизни» (от глагола leave — «покидать, бросать, оставлять»).
На основе вышесказанного можно посмотреть шире и обрисовать более масштабные семантические поля, связанные с левым и правым в мифологии и ритуальной культуре.
| Правое
Светлое Чистое Законное Утверждающее себя вовне Солярное, диурническое Гипермаскулинное / Аполлоническое Активно функциональное, |
Левое
Тёмное Ужасное, нечистое Сокрытое, отодвинутое Забирающее обратно Лунарное, ноктюрническое Ночное небо или хтоническое Маскулинное, андрогинное Дионисийское Менее функциональное, |
Последняя асимметрия напрямую вытекает из бытового и ритуального использования левой руки, которая является менее функциональной. Большинство людей от природы правши, а левшей часто заставляют переучиваться на использование правой рукой. В традиционных культурах левши и амбидекстеры рассматривались как люди, связанные с миром духов, с магией, а позднее — с «чёрной магией» или как колдуны. Это связано с представлением, что в загробном мире или мирах духов всё устроено «с ног на голову» — строго противоположным образом, чем в мире людей. Поэтому исполнение бытовых практик другой рукой помещало человека на границу между мирами, нарушало здешний порядок и вызывало подозрения и страхи. Впрочем, в культурах, где шаман и знахарь имеют строго позитивное значение и место в обществе, активная левая рука могла быть благоприятным знаком избранничества или большей ловкости в магических делах.
Наконец, левой руке, поскольку она была соотнесена с нечистым, предписывался ряд действий, которые нельзя было совершать правой. Жрец или священник определённые возвышенные действия совершал правой рукой, в ней он держал жезл, чашу, скипетр, совершал жертву, делал подношение, освящал и т.д. В княжеском или воинском аспекте правая рука — длань указующая, рука завоёвывающая и берущая. Левой же руке отдавали функции, которые были связаны с сакральной либо с физической нечистотой — мочеиспусканием, дефекацией, мытьём, контактами с нечистыми людьми, предметами или субстанциями. В том числе чтобы сохранять мистическую чистоту правой руки. И соответственно, левой рукой старались не прикасаться к сакральным предметам. Также левая рука принимала более активное участие в ритуалах погребения и отправления жертв в иной мир вместе с умершим. Об этих практиках живо повествует антрополог Роберт Герц в книге «Смерть и правая рука».
Как это разделение отражается на теориях священного? Сакральное было тем законом и силой, что скрепляли мифоцентрические и архаические общества. Как говорил Мирча Элиаде, человек по своей структуре есть человек религиозный, т.е. обладающий возможностью быть открытым к сакральному.
Предшествующие разделы излагали теорию сакрального, которую мы условно можем окрестить «взглядом справа».
Условный «правый» подход к сакральному
В этой классической структуре сфера сакрального соотносится с правой рукой и её семантикой, а за левой рукой остается всё, что стоит вне освящённого, вне храма и святости. То, что ещё только предстоит облагородить.
Такая дуалистическая теория сакрального является одной из самых распространённых и тщательно описана у того же Мирча Элиаде. Имплицитно она разделяется, вероятно, подавляющим большинством последователей современных языческих реконструкций и последователями авраамических религий, где это деление тоже выражено очень наглядно.
Другой подход, который мы условно соотнесём с левым полюсом, — это амбивалентная или недуальная теория сакрального. Считается, что она является наиболее архаической и первичной, но единогласного мнения на этот счёт среди исследователей нет.
Условный «левый» подход к сакральному
Священное здесь предстаёт как целое, которое может выражаться в сериях амбивалентностей или пар, нередко переплетаясь в одном явлении. Вспомним, что Рудольф Отто описывал опыт сакрального и нуминозного как одновременное переживание восторга и ужаса. В такой структуре всё является сакральным, но внутри сакрального есть деление на сферу негативного — это священные запреты, табу, насилие в ходе жертвоприношений или разрушения имущества, благоговейный трепет перед ночью и тьмой Божественного, сакрально-ритуальное обрамление умирания, смерти, избавления от тела и загробного пути и т.д. Два полюса можно описать как благодать и скверна; они эквивалентны, равны друг другу по насыщенности и силе воздействия на человека и общество.
Например, та же система табу — сакрального запрета и исключения — становится частью архаического права. Структура табу происходит именно от святости, а не от того, что именно попадает под запрет. Скорее именно то, что попадает под табу, приобретает от этого ещё больший благостный или скверный вес и важность.
Иногда некоторые святые вещи табуированы не потому, что они скверны (например, связаны с насилием или нечистыми субстанциями), а потому, что они настолько святы, что про них даже нельзя говорить или ходить в заповедные места. То есть это светлая святость, но она светлая через структуру дистанции от неё, через её исключение. И в случае нарушения особо строгих табу снятие скверны и нечистоты достигается путём кровавого очищения.
Легко заметить, что первый подход — эксклюзивен, т.е. в его основе лежит дуальное деление и исключение ряда вещей из сферы сакрального вообще. Второй же подход инклюзивен, или недуален, он включает в себя не только тотальность сакрального в позитивном и негативном аспектах. Более того, амбивалентный подход признаёт возможность и право дуалистического сакрального на свою собственную правду. В то время как первый подход не обладает такой гибкостью в отношении амбивалентного.
Иными словами, условная структура «правого сакрального» руководствуется логикой «или-или», а условно «левое сакральное» выражает логику «и то, и то» [«каждому своё»]. Несмотря на простоту этой фабулы, её фактическое усвоение нередко является камнем преткновения.
Тема и путь трансгрессивного сакрального, которое преодолевает дуализм sacrum vs. profanum в сторону недуальности, вновь обретает актуальность с наступлением эпохи конца или ночи года, эсхатологической зимы.
Другие образы нам дарит субтильное и благородное царство цветов. Среди приальпийских баварских и австрийских юношей считалось подвигом и доблестью преподнести девушке в дар труднодоступный высокогорный цветок эдельвейс, чьё имя дословно означает благородный белый. Для этого нужно было совершить рискованный бросок в стихию скал, связанный с преодолением духа и воли. Тем более, что в ранние времена это делалось практически без какого-либо снаряжения. Таким образом, эдельвейс есть символ высокой любви, чистоты, доблести и благородства, которые расцветают через усилия воли и преодоление трудностей в культуре южных немцев.
Но есть и те цветы, которые созревают и раскрываются только в условиях осени и ночи, их цвет соотнесён с концом и сокрытием. Таков полевой цветок Silene noctiflora — ночной цветок Силена, распространённый в Скандинавии и некоторых горных и холодных регионах Евразии. Σειληνός (Силен) — сын Пана и нимфы, спутник и наставник Диониса, научивший его искусству виноделия. Этот белый цветок, который раскрывается только ночью, ещё называют Melandrium noctiflorum — ночная дрёма.
Silene noctiflora есть образ и метафора самой природы трансгрессивного сакрального, которое становится необходимым строго в соответствующие времена и в нужных метафизических условиях старения, заката солнца и конца.
Вспомним наше разбирательство с вопросом времени и Колеса года из предшествующего раздела. Согласно нему, мы сейчас пребываем в эсхатологические времена Великой зимы в скандинавском мифе или в пространстве Кали-юги согласно индуистской доктрине циклов. Мы обнаруживаем себя в окружении символов и знаков (в семантическом поле), которые относятся к полюсу негативного или «левого» сакрального: ночь, тьма, холод и зима, умирание мира, умаление света солнца и благодати, утрата святости и закона, тема смерти или бегства Божеств и самого мира и т.д., а значит, сама эпоха, сама метафизика диктует нам акценты и язык, на котором стоит говорить и вопрошать о священном.
В индуизме негативные свойства Кали-юги объясняются, в числе прочего, через главенство фундаментальной гуны тамас — невежества, инерции, тяжести, помрачения, слепоты, твёрдости, бездуховности. Эти и подобные качества лидируют и задают всю тональность эпохи. И через эти свойства объясняется и качества माया, Майи, — покрывала иллюзии, которое является основой или природой явленного мироздания. Концепт Майи весьма сложен и многогранен в индуизме, и его толкования варьируются от чистой иллюзии и лжи до особой игровой формы открытия истины-в-её-сокрытии. Первое и наиболее расхожее толкование говорит нам о том, что не стоит воспринимать окружающую действительность абсолютно всерьёз, даже если она кажется максимально объективной и непоколебимой. Незнание того, чем является Майя и какова её истинная природа и роль в игре Божества, называется अविद्या, авидьей, — неведением или верой в ложные представления ума о том, что есть.
Авидья порождает веру в Майю: когда мы принимаем за истину то, что нам только кажется перед нашим зрением, другими органами чувств или выводами нашего рассудка. И это напрямую подобно галлюцинации. Латинское слово alucinatio означает «заблуждаться, сбиться с пути, блуждать без ориентира». Когда человек галлюцинирует, он сбивается с мифопоэтической тропы ума, отвлекаясь на ложные тропы размышлений, порождённые делирием алкогольной или наркотической интоксикации.
Само греческое слово Νάρκη, наркэ, означает «сон» и «оцепенение». Значения близкие к галлюцинациям и Майе, когда мы переживаем что-то внутри дурного сна, будучи уверенными в абсолютной реальности нашего видения. Пока мы не проснёмся или, что корректнее, пока мы не сменим один сон на другой. Внутри сна нет никаких вещей, пространства, объёма, времени, чувств и т.д., но есть их представление и переживание, всегда убедительное и порой даже осознанное.
Есть известный пример из индийской философии, когда мудрец в сумерках комнаты видит ползущую по полу змею. Но, приглядевшись, он понимает, что это всего лишь брошенная на пол верёвка, а змея ему почудилась. И точно так же весь мир, вся природа и все явления тождественны этой змее, которая нам кажется, а истинная Божественная природа мира остается точно так же расположенной прямо перед нашим взором, как верёвка на полу. Нужно лишь только приглядеться и развеять иллюзию. И то, что мы воспринимаем как реальность материальных предметов, причинно-следственных связей и т.д., — на самом деле сродни наркозу, сну, галлюцинации или иллюзии. Отсюда можно сделать и неожиданный вывод о том, что действительная эффективность какой-либо практической магии порождается именно авидьей и работает только на укрепление оков иллюзии. И именно из постепенного развития и усложнения ритуальной и практической магии в рамках европейской культуры появляются и вырастают уже полностью современная, материалистическая и атеистическая экспериментальная наука и научная картина мира. Этому вопросу, в частности, посвящены книги «Джордано Бруно и герметическая традиция» и «Розенкрейцерское Просвещение» Фрэнсис Йейтс[3]. Всё это различные комбинации проявления гуны тамас, которые приводят к фундаментальным сдвигам во всех сферах: космологии, онтологии, антропологии, физики, гносеологии и т.д. Можно справедливо сказать, что главенство тамаса-авидьи-наркоса-Майи приводит к насильственному смещению и жесткой привязке к полюсам физического низа и профанного, говоря языком предыдущего раздела.
Но, с другой стороны, смена эпох — со всем присущим негативом и распадом — и есть проявление Вселенского закона и свершение должного. Такова судьба — ничто не вечно в подлунном мире, и в макрокосмосе светила зажигаются и гаснут. Сам Брахма творит мир, выдыхая священный слог, но он же и разрушает его, делая обратный вдох внутрь себя.
Всё движется к своей смерти, солнце движется к закату за горизонт, год — к зиме, человек — к старости, космос, соответственно, тоже движется к своему умиранию. Несмотря на огромные эпохи на миллиарды лет, всё это заканчивается. Такова эсхатологическая цель, конечное слово и знание — куда и зачем всё это было. Мифопоэтическое бытие-в-мире есть полная антитеза всем идеям прогресса. Наоборот, Традиция постулирует, что всё идёт к худшему, к регрессу и распаду.
Здесь нам и поможет образ Silene noctiflora — когда одни цветы закрываются, отцветают и увядают, другие — набираются сил, чтобы наконец расцвести ранее невиданным украшением прохладной ночи.
Считается, что трансгрессивное или «левое» сакральное открывает для Традиции пути и возможности, которых ранее не было или для которых не было подходящих условий. В этом проявляется позитивный аспект эсхатологической эпохи: в это время появляется возможность более быстрой духовной реализации. Но при этом эти пути также считаются более сложными и рискованными, потому что они нехожены и трудности на этих дорогах неизвестны. Также считается, что это часто «пути без учителей». Потому что исторически существует очень мало традиций и духовных школ, которые рано или вовремя осознали направление эсхатологического движения и упадка. И перестроили — обнаружили другой миф и указующий путь цветок — свои метафизику, теологию и практику, согласовав их с изменившейся тональностью бытия. В историческом обзоре, в разных традициях мы можем найти многие элементы, структуры, мифы и образы, которые строго предшествуют или соответствуют пути трансгрессии, но до срока они не были оформлены, сведены в единый корпус текстов или ясно проговорены как таковые, как иной путь.
В итоге для нас всё сводится к ситуации Одиссея, который был вынужден филигранно пройти между двумя морскими чудовищами Сциллой и Харибдой. Первое — это мир Модерна и Постмодерна, галопирующая современность во всех сферах и аспектах человеческой культуры и жизни. Как мы уже неоднократно постулировали и разбирали на примерах, она несовместима с классическим традиционализмом и мифопоэтическим, сакроцентрическим бытием-в-мире. Второе — субстанция более сложная, так как к ней относятся отжившие своё формы традиции, те формы, которые заканчиваются на наших глазах, и, что наиболее проблемно, те формы, которые различные идеологические силы пытаются законсервировать или реставрировать вопреки их судьбе и ходу времени. Здесь мы рискуем впасть в авидью и соблазн симулякров и пародий, а также сомнительных проектов синтеза традиционной картины мира и ценностей с достижениями науки и техники в духе археофутуризма Гийома Фая[4]. Зачастую идеи консервации и реставрации связаны с политической реакцией и идеями о реформах или революции в традиционалистском ключе. Этой темы мы коснёмся в самом конце данного раздела.
Путь трансгрессивного сакрального не делает ставку ни на один, ни на другой полюс, определяя их оба как угрозу заблуждения и отпадения от пути достижения высшей цели.
Теперь мы можем дать первое предварительное определение трансгрессивного сакрального: это специфическая реакция и поиск пути к сакральному, к подлинности и самости, духовной реализации и самопознанию, которые обусловлены радикальным изменением времени и космоса в негативную сторону, когда старые правила и предписания Традиции утрачивают блеск и мощь своих сил.
Если мы определяем предшествующую историю европейской культуры и метафизики как цветок, чей сезон цвета прошёл, и он фактически увял на наших глазах, то тогда нам в первую очередь следует обратиться к той условной «почве», во тьме которой мы чаем обнаружить семя или корни того цвета, которому предстоит раскрыться в наши непростые времена. Поэтому мы радикально вернёмся в самое начало нашего пути, чтобы посмотреть на него под другим углом.
Мы уже сталкивались с интересующей нас темой и инстанциями, когда подробно рассматривали космогонические представления разных традиций. Для определения мира мы используем греческое понятие κόσμος — космос, гармония, порядок. Космос — это совокупность всего, что есть вообще, всех миров (людей, умерших, Божеств и духов), вещей и иерархий. Очевидно, структура космоса отражает либо опирается на структуры, которые мы относим к «правому» полюсу. Он ограничен, упорядочен Божествами, подчиняется вселенскому закону и судьбе, порядку гармонии.
Но от чего именно космос отграничивает себя, чему он сам себя противопоставляет как другое, отдельное?
Космос нарождается — и мы помним, что в мифологии это зачастую очень запутанный, нелинейный и внелогический процесс, — из открытого пространства χάος, хаоса. Это древнегреческое слово буквально означает «быть раскрытым, распахнутым». Аналогично: старонорвежское слово gap — «пустое пространство» и славянское слово зев — «пустота, открытость, дыра», ср. зевать. И близко другому древнегреческому слову ἀλήθεια, алетейя, — несокрытость, просвет; например, просвет неба между крон деревьев в плотном лесу.
Хаос, зев, гап — иными словами, распахнутость, открытость, просвет — есть изначальная вневременная и внепространственная инстанция или «исток» бытия.
После того как мир появляется и Божества наводят в нём порядок путём расчленения гигантских первосуществ или иных войн и жертвоприношений в центре внимания древних поэтов, скальдов и жрецов оказываются сугубо внутрикосмические события, мифы и истории. Всё внимание традиционного наследия и культуры в целом обращено на внутримирное существование и дела в яви. Инстанция и проблема хаоса проскальзывает быстро в самом начале и выпадает из дальнейшего фокуса внимания; и именно на него, к нему мы и должны теперь вернуться, когда внутрикосмическое содержание практически исчерпало себя.
Космос и хаос в сравнении
Попробуем дать серию сравнительных описаний хаоса, отталкиваясь от нормативных структур космоса. Первое, что нам бросается в глаза, — различие в моральной оценке «положительное vs. отрицательное» в характеристиках хаоса и космоса, а также значительная доля условности (кавычек) в этих описаниях. Такая асимметрия возникает потому, что сам язык описания и используемые образы обращены изнутри космоса на его великое внешнее. Поэтому и наш язык обусловлен, мы как бы принуждаем его говорить о том, что не поддаётся прямому схватыванию и определению в языке. Но мы можем внести необходимые коррективы, дабы уточнить эти термины и освободить их от поздних или ошибочных коннотаций и смыслов, которые определённо уводят нас от искомой сути.
Беспорядок как антитеза космическому порядку взят в кавычки именно потому, что идея и структура порядка закрепляется как эксклюзивная прерогатива космоса — это его буквальное значение и сущность. Поэтому, следуя правилу логического отрицания, хаос наделяется характеристикой беспорядка с точки зрения самого космоса. Отсюда берёт свой далёкий корень позднее представление о хаосе как об анархии, бардаке, разрушении, неупорядоченности. Но это логическая ошибка и искажение. Хаос как таковой находится вне категорий порядка или беспорядка, он предшествует самому возникновению идеи порядка как космогонии. Поэтому анархия и разруха внутри космоса не имеет описательной силы и значения для характеристики хаоса как примордиальной инстанции.
Здесь мы снова сталкиваемся с радикальной эксклюзивностью космоса: он стремится полагать себя и только себя как существующее, самодостаточное, единственное и важное; остальное просто исключается и элиминируется из бытия или мышления, внимания.
Известные высказывания Парменида[5] «бытие есть, небытия нет» и Эмпедокла[6] «из ничего ничто не возникает» сполна отражают внутрикосмическую логику и были произнесены ещё на заре европейского мышления и философии в Древней Греции.
Космос не допускает чего-то вне себя. И когда мы находимся внутри космических рамок [здесь мы лишь лаконично заметим, что каждый народ со своей мифологией, теологией и культурой представляет завершённый космос, т.е. фактически мифологических космосов всё же много], эти утверждения и формулы, безусловно, истинны. Для представления можно привлечь образ острова, который покоится в окружении безграничного океана. Этот образ известен в славянской мифологии как остров Буян посреди Окиян-моря — крепкий, статичный остров-мир посреди волнующихся и постоянно «хаотично» меняющихся волн и течений.
В противоположность космосу хаос тотально инклюзивен — он включает в себя абсолютно всё: и бытие, и небытие. И беспорядок, и порядок как одну из возможностей проявления и организации сущего наравне с другими. Хаос включает в себя даже то, что им не является и всячески пытается его отрицать или упорядочить. И делает это безоценочно; более того, даже употребление субъектных глаголов вида «делает» тут уже неуместно. Мы видим, что хаос как открытый простор лучше всего описывается апофатически, через негативные категории. Если космос борется с ним, то хаос вообще ни с чем не борется, а только даёт любому сущему входить в простор бытия и быть таким, каким это сущее является.
Можно описать ситуацию и так: океан вмещает в себя кувшин воды, и даже сам этот кувшин как изделие из керамики океан тоже вместит в себя. Но вот кувшин не способен вместить в себя океан воды. Более того, кувшин не способен вместить в себя ни капли сверх своей собственной меры. Можно поставить справедливый вопрос об отражении всего океана в капле воды и в той воде, что черпается кувшином (стенками-порядком) из океана. Для размышления над этими вопросами нам не поможет линейное, рациональное и логическое мышление; требуется мышление мифопоэтическое, наполненное метафорами и тропами.
И возражая внутрикосмическому принципу, мы утверждаем, что дело обстоит обратным образом: не просто из ничто, но только благодаря ничто всё и может возникнуть и быть именно таким, каким оно хочет и может быть. Именно хаос даёт место для другого и других. Об этом, в числе прочего, повествуют высшая апофатическая теология и негативная онтология. О лаконичном влиянии идеи хаоса на древних мыслителей и становление философии пишет Вернер Йегер[7] в книге «Теология ранних греческих философов».
Вторая серия асимметрий
Продолжим серии асимметрий в описании хаоса и космоса. Ещё одно классическое сопоставление утверждает, что космос есть квинтэссенция макскулинного, уранического или аполлонического начала, говоря языком Фридриха Ницше.
Следуя той же логике переворачивания, космос стремится маркировать и навязать хаосу феминные и хтонические характеристики. Космос пытается мыслить хаос феминным не потому, что хаос действительно таков (он вновь пребывает вообще вне каких-либо описательных характеристик такого свойства), но потому, что космос рассуждает «если он другой, не такой, как я, — значит, он полностью мне противоположен». Тем самым конструируется образ другого, который имеет к действительности очень косвенное отношение. Снова мы обнаруживаем себя в ситуации, когда нам нужно пройти между Сциллой действительно хтонического, женского и титанического полюса внутри космоса, и Харибдой ложных представлений космоса о хаосе.
Но космос может быть устроен и по-дионисийски, как условно по-дионисийски «устроен» и хаос. Более наглядно мы это можем видеть на серии асимметрий, связанных с умом.
Третья серия асимметрий
Космос справедливо отождествляется с развёртыванием Ума, неоплатонического Нуса или сознания Брахманы/Шивы в адвайта-монизме. Мир есть развёртывание, эманация или манифестация Божественного имажинера. Логика подсказывает, что антитезой уму будет глупость, слабоумие, шизофрения. Но эти явления суть распад и эсхатология Ума внутри космоса. Очевидно и то, что хаос снова апофатичен и вне таких полярностей. Но, по аналогии с дионисийским режимом бытия-в-мире, мы считаем продуктивной и справедливой возможность космоса относиться к хаосу так же, как Ум относится к экстазу и опьянению. Это отдельный полюс, который ближе к мифу и поэтике, он релятивизирует границы и структуры порядка, при этом полагая перед Умом две равные стратегии движения по ноэтической оси как вверх, к апофатическому первоначалу, так и вниз, к регрессу и деградации.
Как мы видим, даже первичное схватывание сущности хаоса наталкивается на многие языковые и логические проблемы, нестыковки или вовсе ложные описания и ярлыки. Мышление и ум достигают предельного напряжения, потому что подходят к границам своих выразительных возможностей. Зачастую космос представляет как хаос или отождествляет с хаосом свои собственные негативные стороны, должные элементы распада либо противоположную сторону внутрикосмической борьбы, которую Гераклит называл отцом всех вещей в подлунном мире.
Поэтому нам важно тонкое искусство различения этой игры: беспорядок не есть хаос, а хаос превыше и порядка, и беспорядка. Но для принципа порядка они неразличимы.
Но попробуем вновь и ещё более внимательно посмотреть на прямое этимологическое значение слова «хаос», которое сохраняется и в других индоевропейских языках.
Обратимся к расхожему образу мироздания как сплетённого полотна сущего, гобелена, на котором вытканы все узоры, мифы, герои, подвиги, цари и Божества, обычные люди, живые и мёртвые, — всё вообще. Эта метафора эквивалентна представлению мира как полотна текста или потока речи, мифоса. Образ этот восходит к трём греческим мойрам, символизирующим прошлое, настоящее и будущее, которые прядут судьбы мира. У германцев это три норны у источника бытия Урд, у корней Мирового Древа, но с той разницей, что они не прядут нити, а вырезают узоры на древе и магических плашках.
Так вот, представим себе всю тотальность всех вещей космоса как сплошное, всеобъемлющее полотно. И в нём мы внезапно обнаруживаем солидную прореху, лакуну, дыру. Это вторжение беспорядка. Нам досадно, что такая прекрасная ткань портится. Это негативно, дыру следует как можно скорее залатать, стянуть, зашить обратно. Это стандартная логика космоса и сознания, настроенного на вычленение и поддержание порядка. И это правильно. Нам логично и закономерно кажется, что сначала есть целое полотно ткани сущего, целостности мира, которое только потом нарушается появившимся в ней разрывом.
Образ разрыва, прорехи, пустого пространства
Но на самом деле в сфере высшей онтологии и самой ранней космогонии ситуация обстоит обратным образом: сначала есть пустота открытости, чистый простор ничто, который условно потом постепенно затягивается первовеществом или первосуществом, сущим как таковым. Сама идея, что есть какие-либо края, которые сходятся к центру, постепенно создавая космос и мифологический узор начала мира (в каждой мифологии свой), — это уже ретроспективный взгляд изнутри космоса на то, как он выделился из хаоса.
Можно вспомнить греческое слово ἄπειρον, беспредельное. Древнегреческий философ Анаксимандр[8] и пифагорейцы[9] называли апейроном беспредельную первосубстанцию, из которой состоит или берёт начало весь мир. Но, в отличие от натурфилософии Анаксимандра и воззрений пифагорейцев, мы отрицаем какое-либо сущее (первосубстанцию, первоматерию) вообще в основании мироздания. Апейрон есть продуктивное прилагательное к инстанции хаоса-ничто. Инвестигация инстанции хаоса идёт глубже какой-либо первоматерии вообще, полагая в начале всего именно пустоту, которая постепенно космогонически начинает стягиваться, затягиваться, заволакиваться, застилаться, зарастать (φύσις, рост, физика) и заполняться (manifestare, проодос, эманация) всевозможным сущим, пока наконец не скрывается из виду и фокуса исторического внимания. И дальнейшие проблески хаоса уже воспринимаются не как прорывы изначального, а как нечто негативное и нарушающее порядок, который мнит себя вечным и неизменным. Но и у него когда-то было начало, до которого парадоксальным образом [не]«было» ничто.
Есть и другой угол рассмотрения открытости и разрыва. В пространство чего-либо, будь то отверстие в ткани, окно в стене, просвет между ветвями деревьев и т.п., можно увидеть многое и даже вообще всё. Здесь снова мы сталкиваемся с выбором: на что обращать внимание — на вариативное сущее, которое обрамляет просвет, или на то сущее, которое мы можем увидеть сквозь этот просвет? Наконец, между сущим-вокруг и сущим-там мы можем, наконец, обратить внимание и на само окно, увидев в нём позитивное свойство: давать нам открытую возможность видеть то, что есть.
Связь хаоса с мёртвым отсылает нас к ещё одному ложному отождествлению, которого мы уже касались, а именно к представлению хаоса как материи, первоматерии. Мы уже сталкивались с этим на примере Анаксимандра, мифов и философии, которые учат о некоем первовеществе, субстанции, из которой состоит всё. Помним, что Аристотель генерализировал гиле-древесину как общее понятие материи. Но хаос также относят к платоновской хоре. Χώρα в переводе с древнегреческого означает кормилицу, а ещё так назывались обширные сельскохозяйственные земли вокруг полисов, например, вокруг Афин и Элевсина, где происходила мистерия зерна и возвращения Персефоны к матери Деметре.
Платон полагает хору на самом дне космоса как самый нижний, непреодолимый предел эманации и материю как таковую. Мыслить хору можно, но для этого, по Платону, нужен какой-то «бастардный логос». То есть это незаконно и во всех смыслах извращённо для строго аполлонической философии одного из отцов западного мышления. Как мы уже видели на протяжении всех серий асимметрий, примордиальный хаос вновь есть нечто иноположное дуализму «духовное vs. материальное» или «ноэтическое vs. бастардно мыслимое». Попытки связать хаос с материей могут быть объяснены тем, что материя вносит искажения в конкретные воплощения чистых идей, порождая различные вещи — разные формы и варианты столов, кувшинов, оружия и т.д. — при единстве их изначальных чистых идей. Но и здесь мы вновь имеем дело с внутрикосмическим полемосом как принципом разделения. Более того, материя или земля всегда выражают принцип сокрытия чего-либо в своих недрах, что прямо противоположно хаосу как открытости. Ближе к чистому хтоносу и материализму как раз эсхатологическое главенство тамаса и авидьи. Авидья в данном случае приобретает значение неспособности практиковать тонкое искусство различения.
Открытость хаоса нами соотносится с греческим понятием истины — алетейи, просвета, в который входят вещи. Это радикально отличается от позднего метафизического принципа истины как соответствия: истинно то, что соответствует идеалу, образцу, правилам, закону, научному методу и т.д. Когда есть два полюса: оригинал и копия, идея и отражение. Здесь понятие истины иное.
В слове «алетейя» не случайно звучит имя Леты, реки забвения, которая течёт в Аиде. Если хаос есть раскрытость, то космос в каком-то смысле всегда опирается на сокрытость, свою огороженность от хаоса. Внутри мира это отражается в практиках огораживания поселения от внешней природы, леса, полей, гор и т.д. вплоть до магических практик.
Слово «алетейя» строится на отрицании этого сокрытия. Так сам древнегреческий язык подчёркивает амбивалентность бытия: и полюс сокрытости, и его деликатное отрицание — не-сокрытость.
Здесь мы снова подчеркнём важное: речь идёт не только и не столько материи, сколько о всём сущем в целом. Обо всём, про что можно сказать оно есть. Не важно каким именно образом, говорим ли мы о срединном мире феноменов, который в нашу эпоху радикально редуцирован до физико-материальной реальности хоры; или мы включаем в него идеальные, духовные и субтильные сущности мифа — духов, мёртвых, сказочных существ, Божеств и т.д. Всё это в самых разных модусах бытия — сущее. Категория тотальная и более фундаментальная, чем просто материя.
И всё сущее выступает как покрывало хаоса.
Давайте представим себе богатый стол, убранный для щедрого пира Вотана со своими эйнхериями в Вальхалле. На столе стоят кубки, посуда с яствами, лежит оружие и иные предметы. И вот этот стол мы накрываем непрозрачным шёлковым покрывалом, складки которого тончайшим и филигранным образом повторяют рельеф, силуэты и узоры всех вещей, что лежат на столе. Тонкую резьбу на роге для питья видно так же чётко, будто он не укрыт тканью. Мы можем различать всё, что захотим под этим покрывалом. Так вот, не просто материя, но всё сущее в целом и есть это покрывало, которое отражает всё разнообразие сущего: природу, её ландшафты, всевозможных зверей, птиц, рыб, людей, народы и их культуры, всевозможные материальные артефакты, изделия, вещи и т.д. Бесконечное количество вещей в непрерывности пространства и времени внутри космоса. И это покрывало наброшено на хаос. Но! Какие ошибки понимания здесь можно совершить?
Первое, это ошибочно полагать, что под покрывалом сущего в хаосе действительно располагаются горы, овраги, скалы, моря, равнины, леса и всё сущее, тонкие силуэты которого мы различаем. Нет, под покрывалом сущего нет ничего, только открытая возможность миру быть таким, каким его обустраивают Божества на заре мира, в акте космогонии; и таким, каким его делаем мы, люди, в ходе человеческой истории, проходя через метафизические циклы.
Второе, это вполне обыденное представление, что если мы ткнём пальцем или копьём в ткань сущего, мы сможем проткнуть его насквозь, тем самым получив доступ к ничто за пределами сущего. На этот пример уже существует известный хрестоматийный ответ: если мы дойдём до самого края сущего, упрёмся в его стену, а потом ткнём копьём впереди себя, то единственное, чего мы добьёмся, — это углубим сущее на длину нашего копья.
Таким образом, подлинные разрывы в ткани сущего, через которые дуют ветры иного, — это явления уникальные (События) и крайне проблематичные; гораздо более сложные и неочевидные, чем «хаотический» эсхатологический распад порядка внутри космоса.
И последнее, что следует уточнить: хаос, который обычно располагается где-то крайне глубоко на карте мироздания, всё же не является бездной Тартара, где заточены титаны и чудовища. Не является загробным миром мёртвых, адом, Хельхеймом скандинавов или Наракой буддистов. Несмотря на их сближение в сакральной картографии миров, любые наши попытки найти туда ход среди скал или выкопать сверхглубокую шахту обречены на провал и умножение сущего. Хаос одинаково близок и далёк и от земли, и от неба.
Но хаос намного ближе к нам, чем нам кажется, — и об этом мы ещё поговорим.
[1] Антон Шандор ЛаВей (1930–1997) — американский оккультист, основатель «Церкви Сатаны»*.
[2] Алистер Кроули (1875–1947) — английский писатель, оккультист, основатель нескольких эзотерических организаций и учений New Age.
[3] Фрэнсис Амелия Йейтс (1899–1981) — британская исследовательница культуры, историк и философ.
[4] Гийом Фай (1949–2019) — французский право-консервативный интеллектуал.
[5] Парменид (540–470 до н.э.) — один из наиболее известных философов-пресократиков Элейской школы, учитель Зенона Элейского.
[6] Эмпедокл (490–430 до н.э.) — древнегреческий философ, врач и жрец.
[7] Вернер Йегер (1888 – 1961) — немецкий классический филолог и историк, оказал влияние на некоторые идеи Мартина Хайдеггера.
[8] Анаксимандр (611–546 до н.э.) — древнегреческий философ, представитель натурфилософии Милетской школы.
[9] Пифагор (570–490 до н.э.) — великий древнегреческий философ, считается предтечей современной математики, теоретик музыки, создатель мистико-богословского ордена пифагорейцев.
* — «Международное движение сатанизма» признано экстремистским и запрещено на территории Российской Федерации.
