Смотреть: YouTube | Odysee | TG
Слушать: Аудио (↓) | Плейлист
Скачать: Презентация PDF | Книга
Наше существование протекает во времени, как и бытие воплощается во времени. Оно является одной из фундаментальных категорий философии и структур бытия.
Структура и содержание времени сакральны на уровне метафизики, т.е. пребывают сверху, являются метаисторическими нарративами. А физика (φύσις) — это природа, срединный мир. Отсюда и социокультурные, даже языковые различия в понимании времени у разных народов и в различных традициях.
То, как понимается время, во многом определяет и само его содержание. На это указывает темпоральная метафора времени. Например, большинству европейских языков свойственно представление о времени как о «становлении более поздним»: время и события движутся нам навстречу, а потом оказываются позади нас. Зачастую мы представляем это как прямую шкалу или дорогу, путь, что отражает мыслительные структуры современности.
Но шире вопрос времени отсылает нас к космогонии и онтологии, так как через него мы, в числе прочего, отмеряем и определяем понятия начала и конца. Как мы уже упоминали, космогония в своих самых начальных моментах иррациональна — в них очень сложно привнести временной момент и последовательность. Например, когда есть клубок противоречивых сюжетов или повторений событий: произвольные творения людей и существ в ходе германо-скандинавской космогонии, которые дополняются отдельным обширным антропогоническим мифом. Внесение шкалы времени, в том числе через неотрефлексированные проекции текущих исторических нормативов мышления и наук на историческое прошлое, — один из вариантов распутывания и расстановки акцентов в этой дологической структуре.
И уже здесь мы можем столкнуться с классическим вопросом о первичности бытия, сознания или времени. Предварительно можно предложить схему, похожую на ленту Мёбиуса с тремя петлями. С одной стороны, мы имеем три различных отправных точки, которые будут задавать интерпретацию всей структуре, но фактически они сложно перетекают и взаимозавязаны друг на друга. Взяв за основу сознание, всю нераздельную структуру переинтерпретировать в духе, например, классического идеализма, распределив вопросы бытия, сущего и времени по присущим им иерархиям. Либо в структуру можно привнести материалистический нарратив интерпретации от физических законов времени, выходя на горизонт идеологии прогресса и развития.
«Узел» Мёбиуса времени, присутствия и бытия
В этом вопросе нам поможет разбирательство со словами.
Так, современность как культурно-историческая, философская парадигма мышления берёт своё имя из французского — Modern. В то время как современный, т.е. движущийся в ногу со временем, актуальный текущему моменту, — это contemporary, контемпоральный. Откуда, например, contemporary art, который не равен всему modern art.
И здесь очень важен ключевой момент, в зависимости от глубины понимания и проработки которого становится релевантна наша интерпретация других культур, мифа и эпох. Это понимание контемпорального момента т.е. понимание своего положения во времени и истории, и того, как актуальная культура, актуальная парадигма знания формирует восприятие и оценки этого момента. То есть это локализация нас, акцентов и нормативов нашего понимания, нашей точки обзора на временной шкале.
Если нас интересует эпоха Средневековья, то нам необходимо изучать и оценивать её с позиции ценностей, культуры и норм самого Средневековья, вплоть до локальных нюансов в разных регионах Европы. Не допуская приписывания и ложного привнесения в их картину мира ценностей и интерпретаций XXI века. Иначе в прошлом мы будем видеть и выделять как значимое только то, что будет похоже на настоящее или может быть обозначено как его предшествование, подготовка. Речь идёт в том числе и о деконструкции, о помещении интересующего нас феномена или высказывания в его аутентичный контекст. Обращая взор на самих себя, в первую очередь нам надо понять нас самих и свою современность как отправную точку обзора. И она не является абсолютно объективной или морально безупречным результатом общественного исторического развития. Отнюдь, она лишь одна из множества частных итераций на шкале истории. Принятие релятивности исторически обусловленных точек зрения на время, систем, идеологий или теорий истинности позволяет нам более гибко и корректно погружаться в мифологемы времён других народов и ориентироваться в метаморфозах восприятия времени внутри самой европейской интеллектуальной культуры.
Обычно выделяют три самых общих эпохи, внутри которых бывают их частные вариации, которые имеют общий корень в основе, но могут различаться по частным вопросам, во времени и пространстве.
Эти эпохи называются парадигмами:
- Премодерн/Традиция — эпоха мифопоэтического бытования человека в мире от его сотворения и до начала становления Модерна.
- Модерн — Новое время, классической границей которого считается XV век. Но корни его уходят глубже — в культуру авраамической метафизики и позднюю Античность.
- Актуальный Постмодерн — эпоха, вступившая в свои права со второй половины XX века.
Это историческое деление широкими штрихами характеризует общеевропейское понимание истории, а в рамках идеологии прогресса — «единственный западноцентричный вектор развития человеческой цивилизации». Каждая парадигма обладает всей полнотой интерпретации вообще всего и вся. Каждая парадигма представляет собой полноценный языковой комплекс, свою собственную семантику, систему связей и отсылок, понимание категорий, стили речи, символику и т.д. Парадигму можно представить как «купол», внутри пространства которого абсолютно все явления и феномены реальности интерпретируются и понимаются в соответствии с языком этой парадигмы. Поэтому между собой они не могут быть синтезированы или взяты вместе. Парадигмы в силу тотальности своих притязаний принципиально несовместимы. Они вытесняют друг друга, идут друг на друга войной, замещают и уничтожают.
Что касается парадигм времени, то также широко известны графические образы, которые отражают основную структуру времени в каждой из них — это окружность, линия и ризома: цикличное время Традиции, линейное Модерна и произвольные распределённые времена Постмодерна соответственно.
Начнём мы с парадигмы Традиции. Это эпоха традиционных культур, время доминации мифоса. Начало времён отсчитывается у каждого народа согласно его космогоническому мифу, который рассказывает об этом. И постепенно мифоистория переходит и выражается в календарных представлениях и счёте времён по солярному, лунному, смешанному или астрологическому календарям. По ходу природного и аграрного циклов, по миграциям кочевий скота или добываемой дичи и т.п.
Внутри парадигмы Премодерна необходимо выделить важное подразделение на два периода: манифестационизм и креационизм.
| Премодерн
Манифестационизм Языческие традиции Устный мифос (и логос)
Всё идёт от начала, |
Традиция
Креационизм Авраамические религии Доминация логоса Отсчёт от событий: |
Подавляющую часть эпохи Традиции занимает манифестционизм, т.е. бытование человека в мире в режиме мифоса и языческих традиций. Относительно него часть, которая располагается на отрезке от появления авраамизма у иудеев, через появление и триумф христианства и ислама, до перехода в Модерн, составляет крайне малую часть, фактически в интервале от двух до трех тысячелетий. И справедливо замечание, что смена манифестационизма на креационизм не была тотальной, и языческие традиции ещё долго, практически до наших дней, сосуществовали рядом или внутри авраамизма в виде двоеверия и двоемыслия.
В манифестационизме история мыслится как миф — и он постоянно воспроизводит себя в годовых циклах, праздниках, мистериях и т.д. Для креационизма же характерно представление об иероистории — священной истории, сотканной из вторжения чудесных событий, пророков и богоявлений. Которые становятся столь фундаментальными, что от них начинают вести свой счёт все календари. Несмотря на то что креационизм номинально относится к миру Традиции, в нём уже заложены все метафизические структуры модерности, что отражается в представлении о структуре и характере времени. По сути, креационизм — это серия резких водопадов, перепадов и смещений на несколько регистров вниз по эсхатологическому течению реки-времени. Сродни градиенту и переводу метафизики от изначальных аутентичных структур к последующим сконструированным. Циклическое время язычества выражается фундаментальным символом Колеса года или Солярным крестом.
Циклическое время говорит нам о том, что жизнь человека, жизнь общества, бытие космоса и всех миров подвержены становлению, подъёму, расцвету, увяданию, смерти и перерождению. И это отражается даже на феноменальном уровне в срединном мире: в циклах дня, в циклах года и в астрономических циклических явлениях. Герменевтика состоит в том, что Колесо года может выступать не только как карта времени, как геометрия времени, но и как геометрия пространства, как карта для метафизической интерпретации событий.
Начнём наше движение снизу и против часовой стрелки. Окружность берёт своё начало с нижнего правого сектора, связанного с прохождением точки зимнего солнцестояния — рождение мира, года, человека, вещей. Поднимаясь далее, мы встречаем весеннее равноденствие — юность, рассвет и расцвет жизни, трав и растений, раскрытие семян в земле, нарождение всей жизни. Оно переходит в пиковую точку жизненного могущества — зенит солнца в точке летнего солнцестояния, акме человеческой жизни и воплощения воли в мире.
Циклическое время
Дальше от этой точки мы начинаем движение обратно вниз по левой части символа — через точку осеннего равноденствия и дальше к зиме. Мы встречаем старение, увядание, опадание листвы, сбор урожая, подведение итогов и дряхление. В цикле дня это соответствует вечерним сумеркам, закату и ночи. В поэтике языка широко известны описания стадий жизни человека или какого-либо явления через образы рассвета, осени, заката. Зима и ночь практически всегда ассоциированы со смертью. Эти стилистические, практически литературные приёмы на самом деле имеют под собой метафизическое основание.
Солнце вторит этому циклу через смену доминирования солнца на небосводе: от роста дня весной и летом к постепенному перевешиванию тёмных времён суток с наступлением осени и зимы. Зимнее солнцестояние есть точка смерти-и-перерождения солнца, года, космоса, жизни, подлинный Новый год.
Можно отметить, что мы взяли за основу четырёхчастное деление Колеса года, что особенно актуально для тех, кто живёт в средней полосе, где ярко выражены четыре сезона. В более северных широтах год представлен одной вертикальной линией, которая соединяет летнее и зимнее солнцестояния. Это полярный день и полярная ночь, когда осень и весна практически не выражены либо и вовсе отсутствуют. Южнее картина размывается в пользу лета, которое доминирует над зимой, в то время как на севере считается, что тёмное время суток доминирует над светлым.
Более примордиальным, более близким к истоку считается всё же деление не на четыре, а на две части. Известная формула гласит, что один год людей соответствует одному дню Божеств. И двухчастное деление было бы более правильным по логике, но если отрефлексировать контемпоральный и пространственный моменты, станет ясно, что мы живём в такой культуре, в которой четырёхчастное деление года и суток является устоявшимся и знакомым.
К тому же перекрестие двух линий — архаический символ солнца и огня, который утверждается именно как солярный символ на протяжении многотысячелетней истории.
Говоря о мифологических соответствиях, мы с необходимостью обращаемся к Древней Греции и Гесиоду, который выделил следующие эпохи. Здесь важно понимать, что в Греции, в частности, в трудах Гесиода, эпохи определялись не временными интервалами, а поколениями. То есть это представление о времени не как об ограниченных отрезках, которые имеют какую-то конвенциональную длительность (100 лет), а о поколениях, где время — это генерация, род людей, которые живут. И согласно Гесиоду, в истории человечества, греческого в частности, есть несколько таких поколений.
Поколения по Гесиоду
Первое поколение — золотое, которое живёт совместно с Божествами; оно не знает горестей, не знает тлена тела, и в целом его описание как раз соответствует Золотому веку. Золотой век есть век златых людей, чьи души были чисты и не знали порока. Дальше это поколение уничтожается, и Божества творят серебряное поколение людей. Им уже знакомы некоторые пороки, либо они сопричастны времени как тому, что старит, тому, что добавляет частицу несовершенства к человеческой природе.
Оно тоже погибает, на его место приходит медное поколение людей, которое ещё более подвержено страстям и войнам. Его сравнивают с эпохой медного оружия, когда начинаются войны где «брат идёт на брата». Если мы посмотрим описание этого поколения людей у Гесиода, то увидим, что оно очень хорошо совпадает с описанием конца света из Старшей Эдды и из других культур, где используются известные мотивы братоубийства, сын идёт на отца, происходит поругание чести, достоинства, и общество деградирует в неблагочестивых дрязгах. Но у Гесиода есть «аномалия» — поколение героев — это последняя вспышка людей, которые являются полубогами и полулюдьми и бросают вызов ограничениям человеческой природы. Это предзакатная вспышка солнца перед впадением в ночь. На нашей схеме оно локализуется слева, близко к точке осеннего равноденствия и как раз к закатному пространству.
Герои — это Геракл, Ахилл, которые не дерзостью, но смелостью преодолевают ограничения человеческой природы и получают признание в истории, в поколениях и возносятся на Олимп. Это принц Арджуна, германский Зигфрид, гунн Атилла и др. Это последние лучшие люди, которые исполняют свою судьбу и покидают мир.
После них мир остаётся вверенным в руки железного поколения людей, которые представляют из себя худшее поколение и полную противоположность золоту. Золото, как мы знаем из свойств металлов, окисляется очень плохо, но хранит блеск. В то время как железо окисляется очень хорошо и быстро, т.е. это поколение людей, которое подвержено моральной, нравственной, метафизической коррозии по преимуществу.
И Гесиод, когда он писал «Теогонию» и «Труды и дни», тысячи лет назад, считал, что он уже живёт внутри вот этого железного поколения людей. Он сокрушается, что не хочет жить среди них, прекрасно понимая, что он как раз сам к ним принадлежит.
Эпохи Гесиода, которые также называют веками, часто сравнивают с очень известным представлением из индуизма, где большой цикл метафизической истории этого мира делится на четыре больших эпохи, называемые югами: Сатья, Трета, Двапара и Кали. Считается, что мы живем именно внутри последней юги, в конце времён. Индусы отсчитывают начало Кали-юги с битвы пандавов и кауравов на поле Курукшетра, где сам Кришна был колесничим у принца Арджуны. И согласно Бхагавад-гите, дал ему все важнейшие наставления на пути дхармы. Эта битва как раз является хрестоматийным примером братоубийственной войны.
Маха-юга, состоящая из четырёх эпох
На примере юг мы увидим важное изменение структуры времени, как его представляет индуизм. Самая благая, «золотая» эпоха — Сатья-юга — в номинальных цифрах является самой продолжительной из всех, но внутри неё времени практически нет. Дэвы и люди обитают вместе, практически бессмертно. Внутри самой долгой эпохи плотность самого времени минимальна, эфемерна.
Трета-юга длится на часть короче, и из мира также уходит часть благодати, добродетели, порядка и света. Ещё на часть короче длится Двапара-юга. Плотность времени нарастает, а метафизические условия времен деградируют.
Наконец, Кали-юга считается самой короткой эпохой, но внутри неё плотность времени является максимальной. Индусы считают, что эта эпоха длится всего лишь 432 тысячи лет, из которых пока прошло пять тысяч. Но фактические цифры в данном случае не имеют прямого значения, порядки цифр призваны подчеркнуть космогонические масштабы и принципы. И внутри Кали-юги, несмотря на её космогоническую скоротечность, время протекает максимально долго и плотно; изнутри она кажется бесконечно долгой. Своё имя она получила в честь демона Кали, противника Вишну. В русле народной этимологии, эпоху иногда связывают с дэви Кали, гневным женским Божеством разрушения и смерти.
Асимметрия длительности и плотности времени в югах
Такое положение вещей объясняется тем, что в эпоху Кали-юги главенствует метафизический принцип гунны тамас (तमस्, тьма) — инерции, невежества, страстей, плотности и земли. Благодетели практически не остаётся в Кали-юге, либо она минимальна и требует невероятного усилия по преодолению инертности и плотности времени и ума.
Момент разрыва, солярного вторжения, когда вопрос о плотности времени в любую из эпох и в любой момент цикла снимается, — это момент праздника зимнего солнцестояния. Его лучше описывать на примере скандинавского праздника Йоля (Jól) — мистерии смерти и рождения мира, года и солнца. Нижняя точка как таковая остаётся просветом, который для наглядности обрамляется парой рун, в современной трактовке представляющих пару жизни и смерти, корней и кроны дерева. Руна Maðr младшего футарка также означает человека, мужа.
Руны Yr и Maðr соответственно
Точки пересечения креста с окружностью не зря отмечены солярными праздниками — стоянками солнца, которые не зависят от культуры, от исторического и контемпорального момента, но привязаны к извечному цикличному ходу вещей. В нижней точке зимы доминирует тёмное время суток; в осеннее и весеннее равноденствия солнце находится примерно на одной высоте на небосводе, разделяя день и ночь поровну, в верхней точке летнего состояния солнце на максимальном пике небосвода стоит в зените, и временной световой день длится максимальное время.
На наш субъективный взгляд, все солярные праздники являются зеркальным отражением Йоля и отсылают именно к этой точке. Весенний рост значим на контрасте с отступающей тьмой. Летняя стоянка солнца напрямую поставлена напротив зимы, и после неё есть только движение вниз, к осени и новому нарастанию тёмного времени суток, к Йолю.
Подавляющее количество народов, которые используют солярный или солярно-лунный календарь, отмечают эти стоянки сообразно своей культуре, привязывая к ним праздники обновления, урожая, зенита либо иные мистерии и долгие, недельные и более фестивали в духе двоеверческой коляды.
В эти моменты в ритуале происходит вторжение вечности во время, как это описывал Мирча Элиаде. Неважно, сколько по времени длился ритуал или мистерия для внешнего наблюдателя, — для участника, захваченного и опьянённого священным, течения и власти времени нет вовсе.
Мифологическому бытию-в-мире вообще свойственна неоднородность течения времени.
Если мы обратимся к культуре и жизненному миру сельской общины, к народной культуре в широком смысле слова, то мы увидим там очень разное и живое время. Оно различается и в возрастные периоды детства, юности, зрелости и старости. Но и в различных ситуациях, трудовых заботах, радостях и горестях время также течёт различно. Например, скучное время — долгое, оно тянется и субъективно кажется гораздо более длительным, чем оно отмеряется стрелками часов, на которые мы смотрим. И наоборот, в пьяном времени, которое наступает в результате празднества, те же самые минуты на циферблате бегут быстрее, чем они проходят во время скуки. Это и время труда, которое зависит от его содержания и нашего к нему отношения: вынужденности либо радости по отношению к занятию. Время ожидания чего-то отличается от мига получения, а трагедия и горе могут и вовсе остановить и сломать любое время после, сделав его невыносимым, чем бы оно ни заполнялось в дальнейшем. И это не столько субъективное переживание, сколько подлинная данность мифа. Время может сокращаться, время может растягиваться, и происходит это в некотором смысле объективно.
Времён может быть больше, может быть время ритуальной практики, время молитвы, время сна, которые тоже различно насыщенны. Внутри времени это можно отслеживать на примере повседневности и повседневного быта, мы можем в этих моментах мыслить и рефлексировать как движется время.
Бросив взгляд шире, мы можем увидеть у экзотических для нас народов совсем иные структуры времени: вертикальное, нелинейное, зависящее от наблюдателя и т.д. Как и в архаике, где многим народам было свойственно внеисторическое мышление. Когда в договоре о мире «на сотню лет» могли просто не ставить никакой даты, потому что всем было очевидно и понятно, что речь идёт о столетии с этого момента. При этом договорённость забывается уже через несколько лет, и происходит ремифологизация этих договоров, событий, либо они утрачивают свою силу целиком, и время как бы начинается заново. Заново начинается, например, война. И это тоже культурная особенность именно народа.
У индусов есть представление о перерождениях согласно кармическому закону. Но душа не обязана перерождаться строго по движению стрелы времени прямо, по направлению направо в нашей европейской культуре или снова сюда же по принципу вращения колеса. У индусов перерождение может происходить во времени во все стороны. Человек с очень плохой кармой может переродиться в очень плохие времена, чтобы пройти большее страдание, либо в те времена, которые дадут ему более благоприятные временные условия исторической эпохи для работы над внутренним совершенствованием. Это также говорит нам о внеисторическом сознании. Историчность подразумевает внесение линейности и логоса в структуру времени и понимание своей дистанции отдаления от точки либо приближения к ней.
Говоря же о цикличном времени, следует обратить внимание на интерпретацию вечного возвращения русским философом и метафизиком Сергеем Жигалкиным[1] в его книгах «Метафизика вечного возвращения» и «Об иных горизонтах здешнего».
На наш взгляд, в них он наиболее корректно описывает, что есть пульсация вечности во времени, представленном вечным возвращением. Одно из ключевых положений в интерпретации Жигалкина — принципиальное отсутствие увеличения числа оборотов колеса при вечном возвращении времён.
Шаблон обыденного сознания диктует нам добавлять счёт числа оборотов при взоре на вращающееся колесо, календарь дней и лет. Каждый круг добавляет +1 к числу пройденных лет: первый цикл, второй цикл, третий и четвёртый, и сначала. Как если бы рядом с символом Колеса года был расположен счётчик, отмеряющий дистанцию времени от условного нуля.
Можно говорить о структурах циклов: малые циклы юг складываются в большую Манвантару, за которой следует Пралайя — полное растворение всего сущего в пустоте. Здесь метафизический вопрос времени переходит в мифопоэтику дыхания Брахмы, который своим выдохом порождает всё сущее, включая циклы времени, а вдохом вбирает его обратно в себя. Либо когда он открывает и закрывает глаза. Но в любом случае, сознательно или нет, но мы добавляем к этому счёт оборотов, перерождений, созиданий и разрушений. Отсюда поднимаются вопросы: сколько именно раз мир возникал и разрушался? Сколько ещё раз он умрёт и воскреснет? Где мы в этой спирали?
Исследуя эти вопросы на множестве примеров из мира математики, физических теорий времени, культурных экстраваганз в виде сюрреалистических миров Хорхе Луиса Борхеса[2], но главное — с опорой на философию Фридриха Ницше[3], Сергей Жигалкин заключает, что сам подход счёта оборотов цикличного времени и вечного возвращения ошибочен.
Главная мысль Жигалкина заключается в том, что когда свершается оборот и «вечное возвращение одного и того же», не происходит вообще никакого прибавления и увеличения числа на +1. Мир появляется, разрушается и возвращается снова не как во второй или третий раз, и даже не вновь как в первый раз, а просто снова тот же самый и без счёта числа вообще. Эта картина выбивается из обыденной логики, и корректнее всего её описывать как пульсацию или имплозию (взрыв, направленный вовнутрь), имманентность вечности во времени.
То есть любой момент на круге одинаково близок и одинаково далёк от самого себя и от вечности. Например, момент написания этих строк или момент вашего чтениях этих слов — он будет возвращаться вечно, но не как бесконечное количество раз в пространстве и времени, но как один и только один вот этот конкретный момент, отпечатанный в вечности. И все моменты жизни таковы, временны и вечны. Для схватывания этой структуры, безусловно, требуется определённая мистическая интуиция и поэтика.
Одним словом, очень интересное и тонкое проникновение структуры вечного времени предлагает Сергей Жигалкин, и оно очень комплементарно метафизике традиционализма в целом, как того, что противопоставлено более редуцированным концепциям времени, в том числе таким, как линейное время креационизма.
Время креационизма есть время от сотворения мира Божеством, а не от его извечного проявления себя в манифестационизме. Здесь оно уже предстаёт как телеологический отрезок: от сотворения мира до его конца, что и является историей и замыслом Бога о мире. Время и история однократны: если цикличное время мы можем представлять как циклы умирания и перерождения с прибавлением числа либо без (как мерцание вечности), то в креационизме время и история принципиально случаются один раз. То есть всё, что происходит от сотворения мира (изгнание Адама и Евы из Рая, Великий потоп, пришествие Христа, становление Церкви, апостасия и последующий апокалипсис), — это всё совершается только один раз и никогда больше не повторится.
Линейное время креационизма
Точкой отсчёта является сотворение мира, и согласно иудейскому календарю у нас сейчас идут 5780-е годы. Бог же остаётся для сотворённого мира внешним полюсом абсолютного бытия, и его появления и вмешательства в дела людей становятся великими событиями и чудесами. Это вмешательство может быть в виде явлений, посланий ангелов, чудес, пророков, заветов — договоров между отдельными патриархами, как договор Бога и Авраама, договор как Завет Ветхий, Завет Новый, который связан с пришествием Христа. И это идёт в дальнейшем через различные апокрифы и святоотеческие предания, которые пестрят пророчествами и толкованиями истории в мистическом ключе.
Иероистория движется к событию апокалипсиса, к явлению Антихриста, что описано в пророчестве Иоанна Богослова[4], которое замыкает Библию. Здесь наиболее интересно то, что это линейный путь из точки A в точку Б. В рамках мысленного эксперимента мы можем немного «распрямить» время внутри цикла и представить его как прямую, но это всё равно будет компенсироваться цикличностью и вечным возвращением. Конец соединяется с началом, смерть есть переход. Но в авраамических религиях креационизма эти концы не соединяются, и события не повторяются.
Путь из точки творения A в точку окончания Б проложен линейно, и это функциональное время свершения замысла, содержание земной истории — развёртывание божественного замысла, что всё идёт по предначертанному, по тому, что было завещано Богом через пророков. Замысел его свершения — это конечное и одноразовое событие. И здесь возникает так называемая идея конца истории, нашедшая своё яркое воплощение в сфере политической теологии и утопии, когда изначально религиозные концепты перетолковываются в светском ключе и становятся частью идеологических конструкций сферы политического. Конец истории — это когда одна из противоборствующих политических идеологий восторжествует окончательно и глобально, что предопределит остановку политического процесса и отмену какого-либо события, оставляя лишь развитие однообразных потребительских и экономических параметров. Обыденность сегодняшнего дня будет проброшена в завтра и послезавтра. У Карла Маркса[5] это связано с созданием бесклассового государства, у Френсиса Фукуямы[6] — с триумфом американской версии либерализма.
От циклического символа окружности мы перешли к отрезку креационизма, который замкнут с двух сторон творением и апокалипсисом. Но в научной картине мира Модерна этот отрезок размыкается справа и превращается в абстрактно направленный в будущее луч.
Расхожее представление о шкале времени t
В научном времени или в светской концепции времени, мы встречаемся уже с чистым линейным временем, которое наследует авраамизму, как сын отцу. Отрезок времени в креационизме был маркирован началом, событием творения и событием конца. Так же в традиционных языческих доктринах есть космогонические мифы о происхождении мира, есть эсхатологические мифы о конце мира, которые определяют содержание истории, дают ей толчок. Либо телеологически ведут к конечной цели, метаисторически охватывая всё содержание истории.
В чисто математической и физической версии линейного времени происходит размыкание отрезка, допустим, теперь влево, в прошлое. Научная картина мира не знает точно события происхождения всего сущего, и она предлагает нам гипотезы. На данный момент наиболее основательно подкреплена исследованиями в областях фундаментальной физики и математики известная теория Большого взрыва, который произошёл астрономическое количество времени назад, т.е. это миллиарды и миллиарды лет. И так устроено человеческое сознание, что в нашем жизненном мире, в нашей повседневности, даже в наших интеллектуальных построениях мы не оперируем такими большими временными отрезками и не можем полагать цели в рамках таких временных масштабов. Мы можем оперировать отрезками в десятилетия и столетия. Гипотетически, мы можем понимать последствия деятельности человека, которые будут охватывать тысячелетия. Мы даже можем восстановить сотню-другую тысяч лет истории жизни на Земле. Геологически и археологически описать древнейшие процессы образования минералов. Но когда речь заходит о миллиардах и миллиардах лет в рамках физических гипотез, всё больше носящих абстрактный и неподтверждаемый наблюдениями и экспериментами характер, то для человека эти цифры превращаются в нечто, оторванное от жизни, иррелевантное, просто «большие цифры ради больших цифр». В обыденной жизни отрезок в прошлое размыкается, т.е. событие происхождения мира не играет никакой роли, потому что оно было очень давно, не имеет к нам отношения и не несёт никакой метафизической функции. Как, например, объясняющие функции космогонических мифов. Также отсутствует моральная функция — как какого-то события, с которого начинается отсчёт истории: например, от падения и изгнания Адама и Евы из Рая, когда начинается определённая моральная эпоха человеческой юдоли. Или после Курукшетры, с которой начинается Кали-юга. Именно как маркер того, что теперь наступили времена совсем чёрные, событие Большого взрыва, которое произошло миллиарды и миллиарды лет назад, не несёт никакой окраски. Для древнего человека то, что было вначале, имело смысл. Оно определяло его поведение, его ценности и его ориентацию на вечность, составляло тайну мистерий. А то, что произошло когда-то давно с точкой, в которую были сжаты всё вещество, пространство и время, никак нас не детерминирует в рамках социальных ценностей.
Аналогично дело обстоит и с утратой телеологии и эсхатологии, когда отрезок размыкается вправо в направлении будущего без метафизической цели и истины. В отличие от христианской картины мира, мир не движется к апокалипсису. Или в отличие от языческой картины мира, мир не движется к смерти и перерождению в новой жизни. Только планеты, солнечные системы и галактики разлетаются друг от друга с ходом времени, где-то ускоряясь, где-то замедляясь. Происходит просто вселенский межгалактический разбег вещества, отдаление его друг от друга, и это снова будет длиться миллиарды лет. И конец этого человечество даже не застанет, потому что гипотетически очень высока вероятность, что оно вымрет задолго до этого. И это тоже не оказывает на нас никакого влияния — ни на нашу текущую жизнь, ни на перспективы, если мы мыслим о будущем наших правнуков и закладываем дом, в котором будут жить наши потомки. Знание о том, что когда-то Земля настолько отдалится от Солнца, что поверхность планеты остынет, не оказывает на нас никакого влияния.
Вспомним, что было раньше: священное время неба, когда живое время Колеса года с уровня метафизики переливалось и отражалось в жизни на уровне движения солнца, циклов дня и года, аграрного календаря, рождения и становления явлений и человека, всех вещей. Время было насыщенно священным, богато герменевтикой, вплоть до отождествления солнца-Гелиоса с Единым.
В линейном времени мы сталкиваемся как раз с пустым временем материи, которое ничего нам не предписывает и не вдохновляет. Здесь есть два очень архетипических образа.
Первый — это механические часы, где время есть производная от работы пружины, сопротивления металла, которое раскручивает шестерёнки и механизм в классических часах. Механические часы порождают образ Бога-часовщика эпохи деизма Просвещения как развитие раннего образа Бога-гончара. Демиург творит мир с его физическими материальными законами, подобно тому как часовщик собирает сложный и тонкий механизм, а потом заводит его и оставляет лежать в мастерской. Подобный деистический образ, изначально возникший среди учёных-натуралистов и христианских мистиков Просвещения, например, у Исаака Ньютона[7], повсеместно распространён и среди последователей современного язычества. По сути, деизм и образ Бога-механика отражают упадническую тенденцию и провальную попытку синтеза христианской теологии с нарастающей научной картиной мира. Здесь теология и апология необходимости Бога выстраиваются снизу вверх — от сугубо механической метафоры, т.е. от мира физики, к миру метафизики. По итогу, как известно, концепция и необходимость любого Бога или Божества науками была отброшена. Вместо Бога остались только изящные карманные часы с цепочкой или без — яркий модерновый символ.
Второй образ существенно развивает первый и ещё глубже погружает нас в миры субматериального понимания времени. Речь идёт о сверхточных атомных часах. В них отсчёт секунд и минут происходит с помощью измерения частоты колебаний излучающего вещества. Датчики измеряют колебания, частота которых наиболее близко соответствует секунде, и транслируют их с помощью спутниковой связи и интернета. Для калибровки работы серверов, таймеров технической инфраструктуры и вплоть до публичного оповещения о текущем времени на гаджетах и устройствах.
В масштабах человеческой жизни и даже в масштабе тысяч лет атомное время в принципе не даёт погрешностей. Механические часы могут в течение суток давать погрешность, например, до минуты, потому что пружина ослабляется, и ход стрелок чуть-чуть замедляется. В то время как атомные часы накапливают отставание в доли секунды за миллиарды лет. Поэтому они считаются наиболее точными.
В этом мы видим переворачивание нормативной картины мира и понимания времени отталкиваясь от неба: разницы времён года или, например, сезонной разницы длительности вечера и ночи. Вечер летом и вечер зимой — это не один и тот же отрезок времени, начиная с условных четырёх часов и заканчивая полуночью. Вечер начинается с заката солнца, с наступлением сумерек, которые опускаются на землю в разное время согласно сезону. Соответственно, вечер летом более долгий, чем вечер зимой, день летом тоже более долгий, чем день зимой, ночь зимой более долгая, чем ночь летом или весной. И это разные ночи, которые от времени объективных часов на циферблате не зависят. Ночи зимы суровее и страшнее, чем весёлые и короткие ночи лета. День весны радостнее осеннего, хотя оба сопряжены со многими трудами. Но атомное время — это время, являющееся чистой и бессмысленной производной от материи. Оно всегда равно самому себе; оно диктует абсолютно равные интервалы времени в любой ситуации, в любой временной отрезок.
И сверка времени происходит не путём поднятия головы к небу и взгляда на солнце, которое является Божеством в большинстве традиций. Но через погружение в гипохтонические, субматериальные толщи вещества и колебаний его молекул, которые не имеют отношения к священному. Таковы условия доступа к абсолютной точности, которая фактически не нужна человеку и отличается от живого времени бытия-в-мире. Американский антрополог Джеймс Скотт[8] в книге «Благими намерениями государства» утверждал и наглядно демонстрировал, как внедрение точных и универсальных систем измерения отражает идеологию высокой модерности, уничтожает разнообразие и самобытность народных культур.
Фундаментом модерности является представление о прогрессе, идеология неизбежного последовательного развития и улучшения человеческой жизни во всех сферах. Представление о времени как о временной шкале-стреле, брошенной в пространстве космоса из неописуемой астрофизической древности в такое же неопределённое будущее, в целом возможно и функционирует только внутри парадигмы прогресса, которая превращается в неизбежную, не подвергаемую сомнению моральную ценность и синоним самого понятия «цивилизация».
Это момент принципиально важен: то, что переходит в разряд прошлого, наделяется моральной оценкой устаревшего, испорченного, использованного, неактуального, ретроградного, реакционного и даже фашистского, сказочного и недостоверного. Если говорить о сакроцентрическом взгляде на мир, то в рамках идеологии прогресса его фрагменты могут иметь какую-то ценность только как историко-культурный багаж, мода в стиле винтаж или симулякров — a-la бохо, лубочный декор и развлечения для туристических мест, дизайн и брендинг. Но никогда как парадигма истины и альтернативный современности режим бытия-в-мире.
К полюсу прошлого, прошедшего, оставленного позади на исторической дороге развития человеческой цивилизации относится и миф. Отныне он описывается как нечто примитивное, иррациональное, сказочное со значениями недостоверности, лживости, лубочности. Миф есть глубокая и наивная архаика в негативном значении, хотя древний греческий термин ἀρχή означает «править» и «начало», «изначальный закон». Так и французское слово naïve восходит к латинскому nativus — местный, коренной. Это слово приобретает негативный оттенок в колониальную эпоху, когда искусство и традиционные воззрения местных народов называли нативными → наивными на контрасте с развитой картиной мира колониальной администрации и церковных миссионеров. Последние очень часто использовали моральное противопоставление религии Библии как новой по отношению к старой языческой у местных народов.
Морально-оценочные оппозиции прогресса
Традиционные верования маркируются как нечто недоказуемое — это детство человечества, недоразвитые фантазии прошлого. И в процессе движения слева направо по шкале времени наступает этап человеческого взросления в эпоху Модерна. К нему относятся науки, особенно естественные, и их приложения в областях социальных и гуманитарных. Это есть сверхдоминация логоса, которая отрицает мифос. Ключевым и неочевидным маркером в языке становится прогрессивное как процессуальное, т.е. бесконечное в своём движении. А значит, отменяющее и обновляющее то, что ещё сегодня и вчера казалось высшим достижением технических наук или социально-политического развития. Прогресс как онтологический процесс не только основывает Модерн, но и является контемпоральным и в Постмодерне.
Существует и неочевидная работа по разграничению и маркированию сущего при употреблении слова «реальное». Реальное есть то, что верифицируется, что доступно эмпирически, логически непротиворечиво, что можно потрогать, воспроизвести и показать. Оно отвечает требованиям здравого смысла (common sense) и функциональному правилу “it works!”. Достоверное научно-фактическое в противовес недостоверному мифологическому.
Если мы более пристально посмотрим на шкалу времени и постоянный переход нового, авангардного и прорывного в категорию вчерашнего, пройденного и устаревшего, то несложно будет сделать ещё один шаг вперёд, сразу маркируя грядущие новинки и последующие этапы прогресса как заведомо порочные и обречённые на устаревание. Будущее — не более чем источник для прошлого, с оговорками о далёком футуризме и прогнозируемой сингулярности технических достижений и наук. Так мы понимаем, что прогресс постоянно пытается обмануть сам себя, прыгнуть выше своей головы, потому что любое, самое прогрессивное и актуальное, в итоге превращается в прошлое. Поэтому Модерн и прогресс делают ставку на ускорение темпа жизни и на дромократию — власть скорости, оперативность связи и принятия решений, игру на опережение.
Но мы опираемся на традиционализм как обзорный пункт деконструкции нашего контемпорального момента. На герменевтический эллипс мифоса и логоса. А значит, мы должны отбросить парадигму прогресса и его моральную шкалу «примитивное vs. современное» как идеологически нагруженную и противоположную нашим задачам. Безусловно, мы должны понимать парадигму прогресса, как она устроена и функционирует в рамках нашего общества, но мы не должны её принимать как абсолютную истину, которой мы должны оперировать, если нам интересно постижение священного.
Ещё одна языковая пара, которую обыденное сознание спутывает и полагает синонимами, — это асимметрия вечности и бесконечности. Ранее мы уже постулировали и показали, что время есть пульсация вечности в цикличности и вечном возвращении. В явлениях сакрального, в мистерии и празднике время снимается. Метафизически вечность располагается над временем, над физикой.
Линейному же времени креационизма или научной картины мира свойственно стремление не к вечности, но к бесконечности своего существования. Если вечность не знает времени, то бесконечность — это та огромная сумма отрезков времени, которая осмысляется астрономическими порядками чисел, что они подобны «вечности». Это подмена на уровне слов, резонирующая с переворачиванием метафизических структур при переходе от Золотого века к Железному, от Сатья-юги к Кали-юге. То, что в Традиции было нормативным, в Модерне переворачивается строго наоборот, а в Постмодерне приобретает игровой и симуляционный характер. Это подводит нас к необходимости тонкого искусства различения метафизических нюансов и метаморфоз.
В рамках парадигмы Постмодерна мы сталкиваемся со следующей концептуализацией понятия времени, которое описывается образом ризомы.
Французское слово rhizome означает корневище, горизонтальную сеть грибницы, из которой то тут, то там взрастают плодовые тела-историалы. В философии Постмодерна ризома была тематизирована и описана Жилем Делёзом[9] и Феликсом Гваттари[10]. Как метафора времени ризома говорит нам, что всеобщего времени не существует и в каждой точке произрастания ствола (стебля, ножки) из корневой сети есть своё темпоральное телесное время.
Ризоматическая структура времен
Для постмодернистского понимания времени очень важно различать эон, эоническое время — это горизонтальная плоскость вечного настоящего. Распространение грибницы по плоской поверхности есть эоническое время, которое маркирует «вечное сейчас» и его ощущение. Оно не предполагает прошлого и будущего. Когда мы его переживаем, мы не думаем о прошлом, о том, что нас привело в это состояние; и мы не думаем о будущем, куда оно нас приведёт. Это «схватывание сейчас», которое не предполагает никакого пути, но только наслаждение скольжением по поверхности.
И существует хронос — это произвольная вертикальная ось, где корни производят историю, прошлое, а стебель — будущее и смысл истории. Во времени хроноса нет настоящего, есть сечения и секвенции прошлого-будущего. При этом версии, структуры и содержания хроносов могут принципиально быть любыми: научная или мифическая версии истории; мифологические нарративы различных народов, где по-разному выстроены космогонические, исторические временные моменты в целом; бредовые, конспирологические, уфологические, субкультурные и любые альтернативные историалы. Постмодерн постулирует свободу и иронично-игривое равенство любых нарративов: от сакральных до шизофренических. В рамках ризоматического времени мы не можем сказать, что та или иная модель времени или его интерпретация истинны, а другие ложны.
Традиция, выстроенная вокруг откровения мифоса, утверждает свою историю и понимание времени как единственно истинную. Аналогично и иероистория авраамизма объявляется одной и универсальной для всего человечества. Не говоря уже об «объективном» и научно доказуемом атомном времени. Но в Постмодерне такой императив отсутствует, и в этом его принципиальное свойство: не существует больших и тотальных нарративов, к которым следует относиться серьёзно и навсегда. В любой момент всё можно пересмотреть, поменять, переиграть в любую сторону. На вопрос о том, какое именно время сейчас, иронично-истинным будет ответ «какое хотите».
Можно даже придумать свою концепцию времени и последовательности событий. Или вложиться с медийную раскрутку «личной истории» как бренда, утверждая, что цепь исторических событий свершилась только для того, чтобы родился конкретно этот блогер на YouTube или даже лично вы. Так формируются самые разные по масштабу и стилю хроносы, подгоняющие или выдумывающие факты и пророчества под свои потребности и цели.
Либо можно отказаться в целом от любой интерпретации и предаться скольжению по абсолютному эоническому пространству, погружению в телесность и складки, сиюсекундность и сейчасность псевдособытий, когда нечто мелочное обретает размах вечного (эмансипированные потоки желаний), и наоборот.
Завершая разговор о времени на Постмодерне, мы видим, что лейтмотивом всего разбирательства со временем являются его трансформации в сторону упадка: от мерцания цикличной вечности к разрыву между вечностью и становлением отрезка креационизма, к размыканию линии в чистую бесконечность и, наконец, к отказу от какой-либо всеобщей нормативности в пользу сплошной эмансипации воображения и равенства всех хронотопов. Это и есть эсхатология структур времени.
Как мы уже говорили, эсхатология есть последнее знание. Согласно Юнгеру, содержание истории есть внутримирное развёртывание метаисторического мифа. В европейской культуре мы выделяем напряжение между двумя эсхатологическими точками в начале греческой и в конце германо-скандинавской мифологий. Речь идёт о событии титаномахии, когда молодые олимпийцы побеждают чудовищ и титанов, заточая их в Тартаре. Тем самым окончательно устанавливается и скрепляется уранический, небесный порядок Божественного и сакрального. В германском мифе прямое столкновение Божеств с йотунами, турсами и армией мертвецов венчает всю мифологию как её главное и последнее событие, к которому всё идёт. Рагнарёку предшествует Фимбульветр — великая многолетняя зима, когда не восходит солнце.
Эсхатология структур времени также отражает переход от небесных структур к титаническим. Не просто к построению структур снизу вверх, набрасывая языковые метафоры от уровня земли по направлению к небу (аграрное понимание календаря третьим сословием или поздний деизм), но с императивным движением прочь от неба и даже от срединного мира людей: в колебания и излучения радиоактивных элементов, к постчеловеческим космическим горизонтам бесконечности.
Человек и его состояние в эту эпоху и будет последней темой, которую мы затронем в этой главе. Мы начали с того, что бытие, время и наше присутствие в мире связаны теснейшим и взаимно определяющим образом. В этой перспективе нельзя обойти вниманием ряд положений, высказанных Мартином Хайдеггером относительной ситуации человека в конце истории западного мышления.
Философия в Древней Греции рождается из удивления бытию сущего и осознания себя заброшенным в мир. Первых философов настигло изумление, буквально «исхождение из ума» в состоянии удивления от своего существования. И вот это вот фундаментальное, изумительное, радостное настроение и было настроем мыслящего присутствия в мире и философии.
Но с ходом инволюции времени, падения времени сверху вниз и забвения фундаментальных философских вопросов, когда человек начал погрязать во второстепенных или совсем мелочных вопросах, настроение сменилось, и ко временам Хайдеггера человеческое бытие было погружено в состояние глубочайшей скуки.
Скука — это чистейшая форма переживания пустого, тянущегося в своей длительности без события времени как неаутентичного бытия-в-мире. Оно выступает как фундамент или единая подкладка настроя под всем остальным мышлением. Хайдеггер выделял три вида такого настроения.
Первый вид скуки описывается образом человека, который застрял на каком-то провинциальном вокзале и понимает, что ему ещё долго ждать его поезд. Он пытается читать газету и табло, разглядывает станцию и людей. Пытается чем-то заполнить время ожидания, но в конце концов он садится и признаётся, что ему скучно, что это скучная станция. Табло скучное, газета скучная, всё скучно. И ему надо просто выдержать вот эти несколько часов до прибытия поезда. Это первый вид скуки, он самый простой. Это скука очевидная и откровенная. И здесь есть её аутентичное признание: «да, мы признаёмся, что мы скучаем и не можем заполнить это время».
Есть второй вид скуки, который он описывает известным примером о молодой паре, которая приходит в гости к какой-то компании. Они поют песни под гитару, выпивают-и-курят, слушают-музыку-и-танцуют и в целом очень приятно проводят вечер. Есть какие-то события. А потом они приходят домой, и вот в этот момент, когда они уже вернулись, происходит провал всего произошедшего в пустоту, и приходит понимание, что этот вечер и все эти события, которыми он был насыщен, вся эта приятная музыка, общение с друзьями, пепел в пепельнице — всё это было пустое времяпрепровождение. Что им скучно сейчас и было скучно тогда. Это второй вид скуки, которая разверзается перед человеком постфактум. События оказываются не событиями, а мимолётными ситуациями, сродни тому же самому разглядыванию табло на станции. Но признание в бессмысленности происходит потом, и оно ошеломляет: человек садится и вмиг понимает, что на самом деле он не «хорошо провёл вечер» — он скучал посреди людей и событий.
И третий вид скуки, как говорит Хайдеггер, когда человек погружён в неё настолько глубоко, что он даже забывает, что ему скучно. Это скука, в которой субъект никогда не осознаёт, что он скучает и что он вообще есть субъект-скучающий. И жизнь этого субъекта может быть наполнена абсолютно любыми событиями — спортом, насыщенными экстремальными развлечениями, политической активностью, религиозной практикой, изучением традиций языков культур, прослушиванием лекций о традиционализме и т.п.
Абсолютно любой контекст может быть вписан и понят как скука. И если первый вид скуки — это откровенная, аутентично признанная скука, второй вид скуки — нагоняет человека и всё равно его обрушивает, то третий вид скуки — когда никакого субъекта и человека, мыслящего присутствия, которое осмыслило бы эту скуку, нет. Когда нет тревоги и вопроса о том, что что-то не так.
Ностальгия есть тоска, дословно — боление души по родному месту, желание вернуться домой. Немецкое Sehnsucht тоже корректно переводить русским словом «тоска» — это горькое томление по идеалу, зачастую утраченному в прошлом или воображаемому. Этими оттенками тоска отличается от ностальгии, чьё пространство всегда конкретно: страна, малая родина, улица, дом, детство или юность. То есть у понятий «дом» и «родина» может быть и временное или историческое измерение. Масштабируя этот принцип в тоске, мы можем заключить, что романтическая тоска и боление по утраченному идеалу (для романтиков это была поэтизированная и мифологическая Античность) — очень созвучны по структуре, ориентации и экзистенциальному напряжению с обзорной высотой традиционализма.
[1] Сергей Жигалкин (р. 1951) — русский философ, переводчик, путешественник и издатель; ученик Евгения Головина.
[2] Хорхе Луис Борхес (1899–1986) — аргентинский писатель, широко использовавший приёмы метафизики, абсурда, фантазии и философии в своих работах.
[3] Фридрих Ницше (1844–1900) — выдающийся немецкий философ и филолог, одна из самых влиятельных фигур в европейском мышлении и культуре Нового времени.
[4] Иоанн Богослов (ок. 1–101) — один из 12 апостолов, автор апокалиптического предсказания.
[5] Карл Маркс (1819–1883) — немецкий философ и экономист, крупнейший идеолог левого движения, материализма и коммунизма.
[6] Фрэнсис Фукуяма (р. 1952) — американский философ и политолог, апологет идеи «конца истории».
[7] Исаак Ньютон (1643–1727) — английский физик и естествоиспытатель, один из основателей классической физики, механики и математического анализа.
[8] Джеймс Скотт (1936–2024) — американский антрополог и исследователь политических процессов в Юго-Восточной Азии.
[9] Жиль Делёз (1925–1995) — французский философ-постструктуралист, ключевой мыслитель парадигмы постмодернизма.
[10] Феликс Гваттари (1930–1992) — французский философ и психоаналитик, постоянный соавтор Жиля Делёза.
