Заметки по мотивам книги Евгения Нечкасова «Традиция и футурошок»
Вместо того, чтобы пересказывать содержание работы или комментировать ее линейно, мы рассмотрим несколько ассоциативных образов. По-разному их преломляя, обратимся к трем проблемам, которые полагаем в книге центральными (техника, традиционализм и экзистенциальные стратегии), и поделимся некоторыми мыслями на их счет.
1) Лайнер и Океан
Узнав о крушении «Титаника», Александр Блок написал в своем дневнике: «Есть еще Океан». Моральные оценки этой фразы предсказуемы — поэта, который радовался гибели титанического парохода, продолжают осуждать по сей день. Однако Блок вовсе не радовался гибели людей, а завороженно наблюдал, как стихия, которая казалась укрощенной индустриальными веком, предстала такой же страшной и грозной, как во времена, когда море считали иным миром, а корабль — блуждающей гетеротопией. Не зря смерть на большой воде считалась нехорошей. Например, саамы, уходя в море, заключали половину своей души в сейд, чтобы она не сгинула целиком. Подобные представления до сих пор дают о себе знать в морских приметах и ритуалах.
В классической философской эстетике бушующее море — иконический пример возвышенного, т.е. того, что вызывает уже не радость или страх, а особого рода трепет. Возвышенное, отходя от заинтересованности и оценок (по ту сторону добра и зла), граничит с переживанием нуминозного.
Гибель «Титаника» таким образом, предстает символом побеждающей стихии; смертоносной тайны; античной темной судьбы и того экзистенциального состояния, в котором природа не подчинена человеку. Как писал другой поэт, «как будто не все пересчитаны звезды, как будто наш мир не открыт до конца».
Не случайно, что «Титаник» оказался важным образом для Эрнста Юнгера. Роскошный корабль, который с великой помпой отправился в первое и последнее путешествие, творение belle epoque, воплощающее в миниатюре человеческое общество — от нижних этажей бедноты до фешенебельных салонов — виделся ему символом зависимости человека от техники. Эта питаемая углем и паром мини-цивилизация идет ко дну, стоит появиться пробоине. Техническая реальность оказывается фикцией, люди оказываются наедине с собой и океаническим холодом.
Вопрос о сущности техники проходит через всю книгу Евгения Нечкасова. Сперва он разбирается концептуально, с опорой на учение Мартина Хайдеггера и понятие «постава». Затем актуализируется с помощью примеров из современной массовой культуры, которые иллюстрируют место технического в настоящем и вектор его развития. Предельным выражением этого вектора признается экспансия виртуального мира в реальный с последующим упразднением человека, что вполне подтверждается дискурсом смерти субъекта или замены (напр., «медиа как субъект»). Уже сейчас наш опыт сплошь и рядом транслируется в сеть и верифицируется интернетом. Реальность оказывается изнанкой, закулисьем «настоящего» цифрового мира, а то и вовсе исчезает.
Сегодня молодые родители умиляются: двухлетний ребенок водит двумя пальцами по картинке в книге, пытаясь ее увеличить. Работа «Традиция и футурошок» привлекает внимание к тому, что неинтерактивная поверхность будет скоро считаться сломанной (См. Келли К., Неизбежно), а неподключенный к сети человек — неживым. Так виртуальная реальность проводит в жизнь новое измерение бытия, которое становится гарантом существования — цифровое присутствие.
Пока лайнер вальяжно движется вперед, предоставляя пассажирам работу и развлечения, есть шанс не замечать Океана и не думать об айсбергах. Однако всякая катастрофа, разрушение комфортной среды и даже малейшее столкновение с болью ставит человека перед экзистенциальными вопросами. Говорят, что философия начинается с удивления. Ничто так не изумляет, как переживание ужасного, открывающее иллюзорность сущего перед тайной бытия и небытия. В книге Нечкасова единственный способ преодоления растущего разрыва между человеком и миром — это затопление «Титаника»: полное устранение феноменов хайдеггерианского «постава» и радикальная ревизия метафизики с самых основ.
Возможность этого — вопрос дискуссионный, особенно если понимать упадок как закономерный этап. Но мы не должны пребывать в иллюзии, что живем «бесплатно», не участвуя в ритуальных обменах с космосом. За удобства технического мира мы платим своим временем, своей аутентичностью, самой реальностью. Результатом становится то отчуждение человека от мира и от самого себя, которым отмечены все тупики современности и кризисы культуры.
2) Рыба без воды
Если знак говорит нам нечто определенное, например, указывает на пешеходный переход или точку раздачи вай-фай, то символ ветвится, уводит по тропинкам смыслов, приглашает в глубину. Символ обладает свойством всеобщности и устанавливает связи в обход рациональности. (Моменты деградации культуры и ее превращения к цивилизацию не без причины отмечены переходом от символических форм к знаковым.) Океан символически соотносится с природной силой, миром мертвых, женским началом. Есть у него и еще один возможный смысл, который связан с архаическими общностями.
У Платона Океаном называется река, которая омывает землю у ее пределов: «Самая большая из всех [рек] и самая далекая от середины течет по кругу; она зовется Океаном» (Федон). Океанос единственный не может приходить на собрания богов, потому что постоянно занят — сохраняет границы мира. Также круговой Океан символически соотносится со Змеем, обвивающим мир — Ананта, свивающий кольца в индуистском космическом океане, Йормунганд в древнегерманской мифологии и различные вариации Уробороса. Он отделяет мир от того, что лежит за его границами, бытие от небытия. Эпоха географических открытий заполнила белые пятна и вместо надписей «здесь живут змеи» на картах появились пронумерованные квадраты. Так Океан перестал быть метафизической категорией.
Говоря словами Вольфганга Гигерича, вбитый на Голгофе крест разрубил тело Мирового Змея, кусающего свой хвост. На место дохристианских представлений, в рамках которых члены архаического общества включены в единый кровоток и нераздельны общим Океаном, пришла атомарность. Осознание людьми циркуляции крови внутри тела и автономности этой системы соотносится с разрывом дохристианских представлений (См. Савчук В.В., Кровь и культура). Теперь каждый сам стал себе Океаном, а круг времени выпрямился в линию.
Потому помыслить о том, что «Есть еще Океан» — это также помыслить о человеческой не-атомарности, общности в любви и боли; о связи людей с миром духов и божеств. Однако такие медитации всегда будут обращены к утраченному. Традиционализм не есть Традиция и не есть язычество, а только вопрошание о них. Рыба не замечает воды, пока ее не выловят в Океане. Рефлексия о Традиции сама по себе является знаком отчуждения. В этом смысле традиционализм — это ситуация разочарованности (одинокий огонь во льду по Юлиусу Эволе). Однако аутентичность этого огня под вопросом — возможно, это отраженный огонь, а сам источник света уже погас.
Исследованию морей и колонизации земель сопутствовал процесс колонизации сознания. В результате сами формы мышления современного человека отличаются от традиционных. Это тот язык, в который мы заброшены, те онтические координаты, которые определяют нашу способность мыслить о вещах. Поэтому все размышления о кризисах современной культуры заведомо происходят на ее территории и в категориях западноевропейской традиции мысли. Это справедливо и для книги Евгения Нечкасова, вдохновившей нас на эти размышления (академическая трехчастная структура, дефиниции, ссылки) и для нашего собственного языка.
Альтернативные методы вроде «китайских списков» Борхеса и стилизаций под древние тексты рискуют оказаться творческими «приемами», постмодернистской игрой, добавлением к существующему дискурсу. Таким образом, форма исследования форм мышления, отличных от современной — трудная задача уже на уровне инструментария. Так, Мартину Хайдеггеру для разговора о пересмотре европейской метафизики пришлось фактически создать собственный язык.
Впрочем, можно вспомнить мнение Жоржа Батая о том, что преодоление метафизической традиции возможно только из нее самой, утраченные формы существования обретаются средствами сознания, пусть даже искаженного. К тому же, мифологическое сознание в высшей степени «культурно» (человеческое тело, например, в ходе инициации буквально заново лепится из природной бесформенности сообразно мифу — наносятся порезы, татуировки), архаике была свойственна рефлексия, только ино-рациональная. Таким образом, не отказ от рефлексии, а поиск альтернативной рациональности, самобытных логосов, и может быть философской целью.
Потенциальное сомнение в том, что традиционалистское мышление может оказаться одной из складок современного прогрессивного мышления, поскольку содержит в себе его категории на уровне базовой матрицы и движется вместе с ним.
Один из т. н. «законов Кларка» (американский писатель-фантаст) гласит: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Однако речь идет только о внешнем сходстве при сущностном различии. В книге «Традиция и футурошок» условием различения (постав)ляемого от истинного назван эффект «зловещей долины», которая позволяет распознавать «Черные Чудеса» технологий. В самом деле, на картине, нарисованную нейросетью, всмотревшись, замечаешь безобразно съехавшие глаза, выломанные под чудовищными углами пальцы, напоминающие, что перед нами только имитация искусства, накипь предоставленных самим себе функций, за которой маячит голодная пустота.
Что будет, если технические огрехи окажутся преодолены и разница окончательно сотрется? Этот рубеж легко не заметить как раз потому что за ним лежит неразличимость. По мнению Евгения Нечкасова, принципиальный водораздел, после которого современный мир стоит (так или иначе) отринуть — вторжение в тело, его цифровизация как обязательное условие существования в социуме. Однако рубеж сдвигается по мере развертывания прогресса, поскольку меняются сами формы сознания, как у человека с деменцией или в профаническом опьянении: многие сегодняшние реалии казались невероятными и полвека, и век назад.
Можно уповать разве что на неизъяснимый фоновой дискомфорт, которым отмечена выхваченность из Океана (словами А. Дугина, чувство, что мы что-то забыли), а также на пиковые переживания (ужаса, боли, любви и красоты), которые выводят из автоматического режима существования, отсылают к трансцендентному.
3) Непрерывная казнь
Вероятно, сама возможность мышления об утраченной экзистенциальной целостности — уже следствие того, что в нас существует запрос на нее. Однако онтологическое наличие запроса не означает, что он когда-то был или может быть удовлетворен. Он может оказаться самотождественным свойством сознания, не имеющим собственного разрешения.
«Слова и вещи», «Письмо и различие», «Истина и метод» — многие ключевые философские работы ХХ века посвящены проблемам соотношения между означаемым и означающим, опытом и значением, разрыву между человеком и миром. Один из проблемных вопросов — где именно точка аварии?
При внимательном рассмотрении мы заметим, что виртуальность — это не только цифровизация, но особый способ мышления, конструирующий воображаемые миры. На заре Нового времени, в эпоху Ренессанса, на территории живописи появляется новый хронотоп: пространство-время картины, которому соответствует метакомментарий (рамы, текстовые дополнения). «Виртуальное» мышление развивается внутри христианской традиции, тесно связанной с усилением индивидуализации: появление личного суда, саморефлексии в чистилище, воображаемые пейзажи загробной жизни. Однако целиком возлагать ответственность за «сокрытие мира» и атомизацию на авараамические религии было бы поспешно.
Так, по мнению того же Хайдеггера, корни упадка и кризиса культуры стоит искать уже в античности. Начиная с Сократа философия углубляется во внутренние переживания человека, так что тот теряет связь с вещами, с живым миром, населенном божествами. Совет «Познай самого себя» оказался лукавым — человек, на манер Нарцисса, застыл у воды, да так в нее и свалился, утонув в своем внутреннем Океане, как в камере сенсорной депривации. (Следствием этого стало бесконечное дробление личных дискурсов в западной мысли, создающее видимость плюрализма. Если Модерн декларативно надзирал и наказывал, то Постмодерн декларативно принуждает к «свободе»).
Есть и мнение, что проблема начинается с первобытности. Поэтический образ этого создает философ-пессимист антинаталистского толка Петер Цапффе в работе «Последний Мессия»: «В давно ушедшие времена человек пробудился в ночи и огляделся. Он увидел себя обнаженным перед космосом и бездомным в собственной плоти. (…) Дух делает всемогущим, но в равной степени угрожает самому благополучию. Его оружие подобно мечу без рукояти с обоюдоострым лезвием: владеющий им должен обратить один край против себя».
Некоторые племена ожидали конца света с надеждой, которую Мирча Элиаде называет космической усталостью: «Курт Нимуендай писал в 1912 году: «Не только племя гуарани, но и вся природа состарилась и устала жить. Не раз шаманы, увидав во сне Нандерувуву, слышали, как земля возносила молитвы: «Я поглотила слишком много трупов, я пресыщена и утомлена. Отец, положи конец этому». В свою очередь и вода также умоляла Создателя оставить ее в покое, равно как и деревья… и вся природа».
В ситуации тотального недовольства цивилизацией и мышлением встает вопрос, который был актуален тысячелетиями, от стоиков до философских пессимистов — стоит ли вообще жизнь того, чтобы ее прожить? Книга «Традиция и футурошок» может создать у кого-то ощущение, что нет. Однако только дойдя до дна (момент абсолютной ночи), можно двигаться наверх. В частности, понять восходящий Эрос, коллективную сопричастность дружбы, сакральность поэзии. Понять их — значит не убаюкивающе утешиться, но ощутить, что каждый из этих феноменов несет часть безвозмездного, самотождественного изначального проявления. Потому, вероятно, и эстетический опыт (шире — всякий внутренний опыт) не имеет собственного разрешения: ну чего ты добьешься от красоты. Ее свойство — адресовать к истине бытия.
Что, если первые люди уже были «железными» Гесиода, и отколотость от мира — наша качественная черта? Этот вопрос упирается в то, не является ли создание виртуальных миров и одновременного вопрошания о недостижимом реальном базовой характеристикой осциллирующего присутствия человека в бытии и сущем. Невозможно находиться в перманентном удивлении, которое ставит перед вопросом бытия. Говорение о бытии (письмо, чтение, обмен идеями) также неизбежно происходит на территории сущего. Тогда как в момент максимальной аутентичности субъект исчезает. Так у Батая человек, осуществляя свой опыт на границе возможного, постоянно переживает Казнь: движется к удаляющемуся, соскальзывающему, нестерпимому ощущению до точки предельности. За ней субъект или гибнет (абсолютная трата) или откатывается назад, чтобы дальше стремиться к трансгрессии. Таким образом, запрос на то, чтобы вспомнить забытое, заведомо не удовлетворим, ведь речь о том, чего мы никогда не знали.
Нам под силу только увидеть ускользающую тень чего-то важного. В его поисках сознание, хрупкий логос человека, движется через темные воды, у которой нет конца. И если лодка пойдет ко дну, мы, возможно, успеем по-настоящему понять — Океан все время был одновременно внутри и снаружи.
Алиса Загрядская, философ.
