«Традиция и футурошок. Образы не нашего будущего» — это визионерская работа. Это книга, которая видит. Её автор видит мир, или, скорее, мир, который стремительно превращается в не-мир или псевдо-мир, каким он был мрачно описан во многих священных предсказаниях разных традиций, который был опознан и определен как кульминационный кризис традиционалистами XX века и который был смутно предвкушен и тематизирован во многих продуктах «культуры» в пределах границ Запада, но очертания и активные процессы которого только сейчас разверзаются со всей ясностью и вопиющей саморекламой и открытой свирепостью, что любой, кто имеет представление о космогонической траектории движения, поступил бы нечестно, если бы не осознал её безжалостную неизбежность. «Традиция и футурошок» — это видение Кали-юги в её экстремально крайних проявлениях.
В книге описывается, что основной упор Кали-юги приходится на всеобъемлющую сингулярность техногенной модерности с симулякрами и «транс-измами» Постмодерна, — парадигмы, кульминация которой влечет за собой распад последних категорий «реальности»: мира и человека. Это не какая-то новая «конспирология» или махинация в волюнтаристском смысле, но старый, ядовитый и искусственный плод долгого процесса. Предвосхищенный онтологией авраамического креационизма, который поместил человека в профанный мир, подчиненный только трансцендентному Богу, Модерн и его технологии разрушили многомерную природу человека и многомерный священный мир и мировоззрение. Живая плюральная вселенная, изобилующая Богами и Богинями, духами, мифическими существами и символическими топографиями, была замещена профанными пространствами для добычи ресурсов, исчисляемой эксплуатации и отчуждающей res extensa.
Человек как носитель Божественного, как участник священных космических процессов бытия и становления, жизни, смерти и возрождения, небесного, метаморфического и хтонического, был замещен человеком физиологическим, состояние которого — это рациональная дистанция в отношении окружающего мира, из которого должно быть извлечено как можно больше ресурсов. В этом мире некуда идти, негде и нечему быть, и нет ничего, кроме его цинично замкнутой оболочки. В эпоху Постмодерна эта жалкая фиксированная «реальность» растворяется в муках «эмансипации», которая освобождает не мир и людей, а сам процесс и «объективацию», в которые они были сведены и включены. «Мир» и «человек» — теперь можно записать только в кавычках — соскальзывают в калейдоскопический поток гипноза материи и технологических манипуляций, в котором все, что «есть», «есть» лишь постольку, поскольку оно «подключено» ко все более автономной матрице симуляционного воспроизведения и «виртуальной реальности». Это мир трансгуманизма, объектно-ориентированной онтологии, 3D-печати, виртуальной реальности, искусственного интеллекта, сингулярности и «Great Reset».
Этот больше не мир «людей» ни в каком смысле этого слова; это также и не «мир», в котором можно жить и умереть органически, не говоря уже о метафизике. Этот «мир» есть отчуждение [забвение] самого отчуждения, дегуманизация и без того уже дегуманизированных сущностей, «квази-мирообразование» «антимира», в котором больше нет «вещей» или «сознания», — но только чрезмерное изобилие и господство «проклятой части», которая отравляет и погружает все в аморфные сгустки ничтойности, потому что нет никого, нет пространства и той цели, ради которой и кому её стоило бы принести в жертву. В этой «жизни» даже смерть теряет всякий смысл и становится объектом профилактики и зрелищем. Какой вообще ценностью обладает этот мир для кого-либо и чего-либо, кроме его собственной монотонной обработки?
Этот краткий обзор не может претендовать на то, чтобы отдать должное поистине панорамному, многоуровневому, одновременно вдохновленному и эрудированному повествованию Нечкасова. Обзор огромных областей антропологических и экономических исследований, литературы, кино и технологий, прошлого и настоящего, неудачных и успешных манифестов диагностики упадка и перспектив сопротивления, делает книгу «Традиция и футурошок» насыщенной энциклопедией Кали-юги. Если репрезентация Модерна и расшифровка Постмодерна не являются секретом, и на протяжении последних двух столетий им уже давали оценку множество авторов с разных перспектив, то работа Нечкасова исключительна по своему широкому и отточенному размаху, его погружению в философские и технологические моменты со времен Античности, которые ознаменовали, возможно, малоизвестные вехи этого курса. Курса, обобщение которого грозит вызвать чувство, вынесенное в заглавие, — «шок будущего»; а также еще одно все более актуальное противостояние, которое автор обсуждает в деталях, — «зловещую долину».
Уникальность оценок «Традиции и футурошока» о развертывании Кали-юги заключается в централизации вопроса о технике как о точке опоры. Техника, утверждает Нечкасов, не является нейтральным явлением или «инструментом», который с незапамятных времен сопровождает человеческое бытие-в-мире. Такие «инструменты» не имеют ничего общего с технологиями и на протяжении тысячелетий создавались с соблюдением определенных священных условий, предписаний и процедур, которые гарантировали, что они никогда не будут жить «своей собственной жизнью». Технология в том виде, в каком мы ее «знаем», — это то, что Хайдеггер назвал Gestell — «обрамление» [постав], суть которого заключается в самовоспроизводящемся подавлении человеческого бытия императивами, порожденными самими техническими творениями. Человек больше не является создателем инструментов, чье творение и материальное происхождение отражает более высокое или более глубокое измерение, но является слугой машин, которые не имеют экзистенциальной основы, которые закрыты для себя как механизированные копии друг друга и чье функциональное обслуживание становится условием, стандартами и образом жизни людей. Это «жизнь», которая теперь полностью отчуждена от бытия-в-мире. Gestell вышел за рамки только материального производства, чтобы спроецировать свою логику на общество, на человека, на существование и на мир в целом. Современный человек подвешен в «поставе», который постоянно сам себя взращивает и расширяется и чья «объективность» теперь охватывает все. То, что нам не хватает слов, чтобы описать эту структуру в терминах, которые не придают ей никакой «субъективности» или «идентичности», свидетельствует о постчеловеческом горизонте. Аналитическая философия, объектно-ориентированная онтология, спекулятивный реализм и трансгуманизм среди прочего являются философскими увертюрами Gestell в отношении его человеческих объектов.
Убедительное исследование техногенеза Нечкасовым основано на двух наиболее качественных критических школах, возникших в противовес Модерну, — традиционализме и мысли Мартина Хайдеггера. Как истинный традиционалист Нечкасов в изобилии иллюстрирует качественно иной состав и понимание «технологии» в традиционных обществах, от древней Греции до архаических племен в современной Африке, Южной Америке, Азии и Полинезии. Критика технологий прочно уходит корнями в традиционные мифы и обновленную артикуляцию священных мировоззрений. Используя идеи Хайдеггера, Нечкасов соотносит траекторию развития технологий с тонкими и парадигматическими сдвигами в истории философии, фундаментальной онтологии Бытия и феноменологии мира. В то же время автор ссылается и авторитетно резюмирует многочисленные другие исследования и выводы исследователей, особенно в области культурной антропологии.
«Традиция и футурошок», как не оставляет сомнений название, — произведение, посвященное Традиции. Работа Нечкасова во многих отношениях продолжает — с освежающими новыми экспозициями и интерпретациями, а также проницательной критикой — линии раскрытия качественных различий между Модерном и Традицией, которых придерживались прежде всего Рене Генон, Юлиус Эвола и Александр Дугин. Как пионер языческого традиционализма Нечкасов в первую очередь выступает за традиции манифестационизма, то есть за Божественное раскрытие мира, которому Gestell наиболее остро бросает вызов и даже делает его невозможным. Императивом является возрождение ритуала и жертвоприношений и наступление следующего Золотого Века. Прямое противостояние техногенной Кали-юге означает выполнение метафизического долга здесь и сейчас. Продвигаясь к изложению этого должного, «Традиция и футурошок» воплощает в себе уверенную медитацию Генона из «Кризиса современного мира» и «Царства количества и знаков времени», огромную панораму «Восстания против современного мира» Эволы, извлечение духа архаики из трудов Мирчи Элиаде и философских поисков в творчестве Александра Дугина. В своем манифесте «Традиция и футурошок» ближе всего к тому, чтобы стать книгой «Оседлать тигра» для нынешнего и будущих поколений традиционалистов. В этом отношении указания Нечкасова на разворачивающуюся Кали-югу намного превосходят предыдущие традиционалистские сочинения. Фактически трудно вспомнить какую-либо работу традиционалистов, которая вовлекала бы соответствующие формы и проблемы, поставленные Кали-югой, с такими осознанными подробностями. Это относится не только к актуальности современных форм, то есть технологических измерений, которые предыдущие традиционалисты вряд ли могли предвидеть, но и к существенному обоснованию подхода Нечкасова к Кали-юге, который коренится в прозрениях Эволы в «Оседлать тигра», но выходит далеко за их рамки; и в ранних метафизических работах Александра Дугина: глубочайшее падение Кали-Юги открывает величайшую потенциальную возможность для восхождения и трансцендентного акта. Несомненно, работа Нечкасова ориентирована исключительно на интеллектуальную элиту, которая уже готова следовать этими тропами мысли, осознавать эти императивы и выдерживать созерцание масштаба такой инициации. Императивов и инициации, которые могут только парализовать невежд и вызывать гнев тех, кто их не понимает, или, что еще хуже, полностью понимает но с позиции оппонентов и источников вражеской позиции.
В свете вышеупомянутой оговорки мы не можем осмелиться дать хоть какое-то представление о сценариях и стратегиях, которые автор исследует в заключительных разделах книги. Без сомнения, некоторые из них уже выходят за рамки вопроса о «желательности» или «осуществимости» и вместо этого относятся к неизбежности надвигающихся обстоятельств и личным уравнениям определенных типов, которые остаются стоять среди руин. Последний «нюанс», или, скорее, напряжение, выходит на первый план в сознании, лежащем в основе «Традиции и футурошок»: как могут последние оставшиеся люди, стремящиеся вновь принять Традицию, продолжать жить в постчеловеческом и нечеловеческом мире, в котором даже до сих пор далекие святилища священного текста природы приговорены к разрушению; где станет необходимым проверять, не подключены ли искатели мудрости к постчеловеческой матрице? И когда даже Боги Смерти и Разрушения, кажется, ушли как раз тогда, когда они наиболее ожидаемы? Задавая такие вопросы и иллюстрируя эсхатологическое напряжение, определяющее «настоящее, брошенное в завтра», книга Нечкасова «Традиция и футурошок» ставит с беспрецедентной радикальностью вопрос о том, что значит быть традиционалистом в XXI веке.
