Глава из книги Евгения Нечкасова «Идентичность язычника в XXI веке»
Сегодня мы поговорим о критике глобальной капиталистической системы с точки зрения экономико-политических и философских учений, которые ставят под вопрос ценность научно-технического прогресса и урбанистического развития цивилизации.
Факт, что своим бурным развитием и триумфальным шествием капитализм обязан промышленной революции XVIII–XIX вв. Она обеспечила окончательный и качественный переход от ремесленно-цехового труда к мануфактурам и заводам. Вехой и символом технического обеспечения капитализма, а также отчасти и его формулой в эпоху Модерна становится конвейер, внедренный промышленником Генри Фордом (1863–1947). Конвейер удешевил, ускорил и расширил ассортимент производимых товаров. Форд же ввел кредитование своих же рабочих, чтобы они могли покупать его автомобили, тем самым стимулируя рост потребления.
Критики капитализма жестко связывают его успех и распространение с техникой — от индустриальных станков и новой логистики до виртуальных бирж и потребления знаков, о чем писал французский философ Жан Бодрийяр (1929–2007). Чтобы понять суть критики и аргументов в данном случае, нам надо сделать краткий экскурс из экономики в поле право-консервативной мысли XX в.
Согласно основным положениям философии традиционализма Юлиуса Эволы (1898–1974), современный мир в том виде, который он приобрел в нашу эпоху, есть переворачивание с ног на голову и вырождение традиционных высших ценностей, образа жизни и устройства мира. Мир движется к упадку, а значит, то, что мы наблюдаем сегодня в виде симбиоза капитализма и технологического рывка, — это форма упадка, восстания низших сословий и утверждения их социально-экономического уклада. Для Эволы это были сословия буржуа и пролетариев, лишенные священного, чей горизонт мышления ограничен прибылью и трудом. В этом он созвучен с известной позицией Вернера Зомбарта (1863–1941).
В своем фундаментальном анализе мировых культур немецкий философ Освальд Шпенглер (1880–1936) пришел к заключению, что живой дух и культура народа погибают, когда доходят до стадии цивилизации. Согласно историку, метафизика является высшей стадией культуры и расцветом начальной мифо-символической (архаической) стадии. С усложнением и переходом на уровень цивилизации, связанный с архетипом Фауста-инженера, культура начинает костенеть, превращаясь в статичные стерильные формы механики (инерционное остывающее движение). После стадии цивилизации культуру и народ ждут смерть и исчезновение с исторической арены.
Один из идеологов движения «консервативной революции» Фридрих Георг Юнгер (1889–1977), изучая тему техники, сближал ее сущность с духом титанов из греческой мифологии. Однажды он заметил касательно атмосферы индустриального завода и пейзажа, что техника — это одежда титанов, в звуках станков они находят покой, и он им приятен. В своей книге «Греческие мифы» Ф. Г. Юнгер наглядно показывает, что титаны — это принципиальные враги Богов и вся их сущность заключается в борьбе против сакрального порядка. Согласно автору, борьба Богов с титанами, к которым примыкает и архетип Фауста, — титаномахия — это конфликт, который является нервом всей истории человечества.
С Фридрихом Георгом соглашается и его старший брат, великий немецкий писатель и философ Эрнст Юнгер (1895–1998). В своих поздних трудах, в частности в книге «Уйти в лес», он описывает XX в. как постепенный захват человека в заложники техникой. Яркий пример — венец инженерной мысли, корабль «Титаник». Пока он на ходу, люди на палубах и в каютах мирно путешествуют через стихию океана и наслаждаются видами. Но как только корабль начинает тонуть, все пассажиры оказываются заложниками той силы, которой они вверили свои жизни. Иными словами, техника обволакивает жизнь человека через потребительский комфорт и доступность ее продуктов, одновременно жестко привязывая общественное и индивидуальное благополучие народа к своему функционированию и развитию.
Это подводит нас к центральному философскому аргументу критиков технического прогресса — к проблеме влияния техники, а значит, и питающего ее капитализма, на фундаментальные основания человеческого бытия.
Этим вопросом вплотную занимался Мартин Хайдеггер (1889–1976). Согласно Хайдеггеру, сущность техники с течением истории радикально меняется. Техника, от греческого слова τέχνη, в своей изначальной сути близка к поэзии и творческому ремеслу. Это мир индивидуальных вещей и искусства, радикально отличный от потребительского конвейера продуктов. Но в современности техника от ее изначальной сути перерождается в свою извращенную пародию, в Gestell или Постав. Gestell — это чистая стихия механической и потребительской власти техники над человеком, народом и природой. Для нашей темы здесь самое важное следствие заключается в том, что происходит перемена взгляда человека на мир. Там, где человек раньше видел природу, ее красоту, романтику и священный символизм (отражение окружающей среды в культуре народа), теперь он начинает видеть источники ресурсов и сырье для товаров. Там, где раньше были мир и космос, теперь лежит объект для эксплуатации.
Широко известен пример, который приводит Хайдеггер для иллюстрации этой метаморфозы. Одна из главнейших рек Германии — воспетый в легендах Рейн, за который с германцами сражались кельты, римляне и позднее французы. Рейн, воспетый в гимнах Гельдерлина, одного из важнейших поэтов для Хайдеггера. И вот, как замечает последний, по течению реки человек сооружает гидроэлектростанцию, которая изменяет не только пейзаж, но и сущность реки. Теперь это не Рейн из «Песни о Нибелунгах», не окропленная кровью граница между германцами и кельтами/французами на западе, но придаток электростанции. Сооружение встраивает реку в себя и преображает ее, теперь Рейн — это движитель, элемент инженерной конструкции, ему вменяется течь и вращать турбины, теперь это его «работа». Возведение гидроэлектростанции делает Рейн встроенным в ее конструкцию, превращает его из легенды в рабочего. Антитезой станции является пример моста, который соединяет берега, «венчает» реку, но не приводит к такой негативной метаморфозе.
Пример с Рейном можно расширить на всю природу, частью которой является и человек, который в ней обитает. Земля есть кладовая полезных ископаемых, которые необходимо изъять и использовать; реки, ветер, приливы морей и океанов должны совершать полезную работу по добыче энергии; леса — поставлять материалы, животный и растительный миры — пищу; если же земля не богата чем-либо, то она всегда может использоваться (=должна предоставить) как пространство для складов, логистики и отходов. Даже человек и народы оцениваются и ранжируются согласно экономическим показателям, «лошадиной мощностью» труда, ценами и наборами услуг.
Еще одно следствие и критический аргумент против капиталистической транснациональной экспансии и глобального распределения сфер труда — это внедрение единых стандартов, параметров, алгоритмов и ритмов производства и логистики. Иными словами, симбиоз капитализма и техники является двигателем глобализации и унификации культур и ценностей. Различия между народами, самобытность их традиций, ценностей, эстетики, культуры, языка и т. д. уничтожаются или деформируются в пользу единой постбуржуазной матрицы, ценностей, единого стеклянно-бетонного стиля мегаполисов, стандартов сервиса и услуг, наборов меню или стандартов производства ISO. Это справедливо не только для стран, которые стали жертвами колониальной экспансии, но и для самой Европы: унификация стандартов и революция стилей оставили глубокое и разрастающееся пятно в культуре, эстетике и ценностях Старого Света.
Наконец, переход от критической антипрогрессистской теории к экономическим реалиям XX–XXI вв. совершает французский идеолог «новых правых» Ален де Бенуа (р. 1943) в своем трактате «Вперед, к прекращению роста!». В нем он накрепко связывает чрезмерное производство и эксплуатацию природных ресурсов с гиперпотреблением товаров населением. Для него это процессы, которые замкнуты сами на себя: одно стимулирует другое, стремясь стать монотонным нарастающим процессом. Мы часто встречаем такие процессы и функции как иллюстрации роста показателей на графиках. Монотонный процесс является идеалистическим выражением прогрессистских стремлений: постоянный, устойчивый, неограниченный и необратимый рост и экспансия.
Исследователь монотонных процессов Грегори Бейтсон (1904–1980) указывает, что в реальной жизни монотонные процессы смертоносны и приводят к гибели жизненных систем и механизмов. Например, постоянное наращивание давления пара в котле паровоза приведет к разбалансировке механизмов и взрыву; нарастающая частота вибрации элементов в конструкциях приведет к разрушительному резонансу. Поэтому капиталистической системе нужны «клапаны сброса пара» — циклические экономические кризисы, войны и планетарная экспансия — для сброса излишков продукции на новые рынки и иные народы, которые должны стать новыми потребителями.
Продолжая эту линию, Ален де Бенуа с опорой на релевантные статистические данные по XX в., указывает, что нарастающее потребление и эксплуатация ресурсов планеты ведут к неизбежному и необратимому не только экологическому, но, как следствие, и социально-политическому кризису. Проблема заключается не только в том, что планета имеет свои границы и конечный объем ресурсов и еще не захваченных рынков, но и в том, что маховик производства и прогресса по своей сущности не знает остановки и замедления. Это тут же ведет к кризису. Согласно расчетам, которые приводит Ален де Бенуа, для того чтобы поддерживать текущий рост потребления в пересчете на прогнозируемый рост населения Земли и потребления в развивающихся странах, промышленности потребуется еще семь таких планет, как Земля, только для выкачивания из них всех ресурсов.
Наиболее последовательным критиком современной потребительской цивилизации, акцентирующим проблему потребления и уничтожения экологии, является финский мыслитель Каарло Пентти Линкола (р. 1932). Один из важнейших пунктов его критики — чрезмерный рост населения планеты. К этому добавляется еще одна проблема, которую де Бенуа определяет как изменение сознания людей. Для него снижение эксплуатации природных ресурсов и снижение потребления — это политическая программа. Но он справедливо замечает, что как только любой политик у власти озвучит эти тезисы, его тут же сметет либо другое государство, либо само население.
И это принципиально важно. Если вспомнить проблему Севера и Юга, более известную как проблему разрыва между доходами и потреблением развитых стран Севера и развивающихся/бедных стран Юга, то помимо самого экономического дисбаланса есть неявный нюанс. Он заключается в том, что бедное население Юга, при всем своем катастрофическом положении, все равно хочет получать доход и потреблять так и в таком же объеме, как это делает богатый Север. То есть у условных «низов» нет никакой фундаментальной критики и протеста против сложившегося статус-кво, против глобальной Системы. (За исключением радикальных исламистов, но и то там скорее речь идет о коррекции товаров и объемов потребления, а не об отказе как таковом.) Идеология потребления проникла так глубоко в человеческое сознание, что постановка его под вопрос сама по себе вызывает отторжение не только у богатых, но и у среднего и низшего классов.
Ситуацию никак не спасает и обозначенный Жаном Бодрийяром переход к потреблению виртуальных знаков: товарных марок, брендов, рекламной мифологии, маркетинговых трюков и символов статусного потребления. Так как покупка бренда A, вместо бренда B не отменяет того факта, что торговые марки в конечном счете проставлены на все тех же реальных предметах, пусть они визуально и функционально практически не отличаются друг от друга.
Широкий набор теорий и практик, которые активно противостоят названным тенденциям, принято объединять под зонтичным термином «примитивизм». Но этот термин объективно неудачен, так как в нашем обыденном мышлении все, что маркируется словом «примитивный», носит отрицательный характер по сравнению со словом «прогрессивный», которое мы ошибочно, в рамках мышления Модерна, отождествляем с понятиями «лучший» и «совершенный».
Русскому писателю и философу Льву Толстому (1828–1910) принадлежит более удачный термин «опрощение», которому частично созвучно американское понятие plain people — скромные люди. Но в целом, можно просто говорить о критической и альтернативной теориях, позициях и практиках, выступающих против симбиоза капитала и техники.
Здесь существуют две линии:
- Левый примитивизм, или анархо-примитивизм, который в совокупности объединяет левые утопические идеи об абсолютном равенстве, отсутствии собственности, государства, насилия и эксплуатации не только людей, но и животных, растений и т. д. Постулируется полная толерантность примитивистских коммун. В дополнение к этому декларируется максимальный отказ от цивилизации как таковой вплоть до утверждений американского антрополога Джона Зерзана (р. 1943) о том, что человеку следует отказаться от символьной культуры языка и письма и соответствующего «мессианства», вернувшись в лоно природы как одна из развитых популяций животных. В чем-то позиция левых примитивистов близка доведенному до крайности образу «благородного дикаря» Жан-Жака Руссо (1712–1778).
- Правый примитивизм ставит во главу угла реставрацию священного и аутентичности образа жизни, которые были утрачены в ходе исторической деградации. Не отрицается сословная иерархия обществ, наличие оружия, собственности (как частной, так и общинной) и государственности; постулируются классические аристократические ценности. Идеалами выступают общества и уровень развития Античности, Средневековья или кочевые общества Турана. В Америке также популярен образ времен Фронтира — эпохи покорения новых земель в центре континента.
Но несмотря на ретроспективный взгляд правые критики прогресса признают невозможность романтического возврата в прошлое. Ключевой точкой здесь является отказ от текущего статус-кво, от современной дегенерации, обеспеченной глобальными финансами и механизмами отчуждения. Это путь к свободе, в том числе к свободе от обволакивающего комфорта. Лучше жить труднее и «беднее», чем существовать, не имея подлинной Жизни и идеалов.
Общим пунктом является призыв к деурбанизации, устранению крупных мегаполисов и городов. Города — это места концентрации такой массы людей, которую становится невозможно прокормить и обеспечить, используя близлежащие поля, пашни и леса. Город способствует развитию торгашества и кредитных отношений. Ergo, город — это apriori место развития и укоренения буржуазии и будущего пролетариата, т. е. тех типажей, которые являются выпадением и вырождением из базовой сословной структуры индоевропейских обществ.
Экономической базой таких обществ являются аграрные и пермакультуры, скотоводство и охота. Последние больше свойственны правым, в то время как левые примитивисты, следуя за принципом ненасилия, делают ставку на собирательство, плоть до фриганизма. Но это своего рода исторически сложившийся «стандарт», который существует и в рамках капиталистической системы, помноженный на конвейерные инновации на массовых птицефермах, скотобойнях или в виде выращиваемых ГМО-культур. То есть это вторжение негативной техники в сферу натурального хозяйства, когда без автоматических поилок, кормилок, доилок или высокотехнологичных кормов и удобрений эти животные и растительные культуры просто умирают или не развиваются должным образом (вспомним образ заложников на «Титанике» Э. Юнгера).
Нас же больше всего интересуют те экономические отношения, ритуалы, правила и аргументы, к которым апеллируют и которые практикуют традиционалисты — сторонники опрощения, дабы избежать появления и укрепления капитала как такового.
Почему и куда деваются те излишки урожая, добычи, ремесла и товаров, которые в капиталистической системе становятся тем самым «капиталом», который можно вложить в банк, в бизнес, приумножить и снова пустить в дело?
Для этого нам необходимо обратиться к трем авторам XX в., которые исследовали культуры и экономические отношения архаических обществ: к социологу Марселю Моссу (1872–1950) и экономике дара; к социологу Жоржу Батаю (1897–1962) и экономике потлача и к антропологу Роберту Герцу (1881–1915) и экономике похорон. Все они изучали архаические общества на примере народов Океании и Полинезии, индейцах Северной и Южной Америки, и народах Азии. Но при этом, опираясь на историю и этнографию, указывали, что аналогичные практики были известны и у европейских народов и индоевропейцев в целом.
В известной работе «Эссе о даре» М. Мосс наглядно показывает сложнейшее устройство статусно-экономических отношений дарения у народов Полинезии. Он указывает, что накопление продуктов, добычи, ремесленных изделий и каких-то ценных товаров от торговли с колонистами происходит с одной важной целью: с тем чтобы в правильную дату и/или при встрече с флотом более знатного племени совершить массовый и безвозмездный акт раздаривания всего богатства или самых ценных вещей.
Среди народов Полинезии с периодичностью от года до двух происходят большие встречи племен, в ходе которых все накопленное богатство сложным образом дарится всем вокруг. Подарки распределяются согласно статусу тех, кому их дарят, и сложному регламенту ответных подарков тому, кто дарил первым. При этом условная «рыночная» ценность тех или иных вещей не зафиксирована и может варьироваться в реальном времени прямо в процессе предложения даров от рыбака к местному вождю, и наоборот. Случается так, что бедняки в ходе большого праздника получают сказочное богатство, а зажиточные соплеменники раздают свое имущество буквально без остатка. Но это перераспределение никогда не является окончательным, так как большие коллективы местных индейцев тщательно запоминают цепочку и статусную структуру: кто, кому и сколько подарил. Чтобы на следующем большом празднике даров произошла справедливая, но при этом такая же нарочито-чрезмерная ротация подарков. Богатство здесь нужно не для хранения капитала, а для того чтобы от него избавиться.
И здесь в дело вступают традиционные сакральные представления о подарках, которые равно распространены и среди древних индоевропейских народов. Мосс указывает, что полинезийцы знают, что каждый подарок, каждая вещь обладает особым духом, который связывает ее с местом рождения и предыдущим владельцем. Когда какой-то индеец получает в дар богатство, он получает в нагрузку еще и целую коллекцию духов вещей. И эти духи должны вернуться назад, к своему дарителю, по сложной родо-племенной, географической (некоторые духи могут путешествовать только на запад, другие только на восток) и статусной цепочке обратных подарков. Если дух вещи не «пересядет» на обратный подарок и не вернется домой, то он станет чинить неприятности и проявлять себя демонически. То есть условно приобретенный в подарок «капитал» несет на себе отпечаток темного демонизма вещей. Избавиться от большого количества продуктов и вещей означает отдать долги не только людям, но и духам, т. е. очиститься. Отголоском подобных представлений в европейских традициях являются практики ответного дарения и ритуальное очищение подарков из далеких земель.
На этом примере мы можем видеть, как сама сакральная традиция народа препятствует появлению свободного «капитала», который можно было бы куда-то «вложить» и преумножать просто ради умножения богатства.
Тему демонической окраски продуктов и вещей продолжает развивать Ж. Батай, который особое внимание уделял практике ритуального уничтожения чрезмерных излишков. В центре его внимания находилась практика потлача, которую он обнаружил у североамериканских индейцев и следы которой мы находим повсеместно на нашем континенте. Потлач также известен в Океании и Полинезии. Согласно описанию, суть потлача заключается в том, чтобы уничтожить те чрезмерные излишки достатка, которые уже невозможно или некому отдарить в ходе большого праздника. Речь идет о буквальном сжигании или утоплении вещей и ритуальном чрезмерном поедании (многодневные пиршества для всех) даров земли и охоты.
Архаические общества не могли допустить, чтобы среди них оставалась какая-то часть их трудов, которая никому не может быть отдана. Тогда она становилась «проклятой частью» и должна была быть ритуально уничтожена, чтобы не создавать угрозы обществу. Здесь приоткрывается хозяйственная логика традиционных обществ относительно накопления: оставить себе, своей общине надо не как можно больше, а ровно столько, сколько будет достаточно.
Интересный пример потлача мы встречаем у горного народа калаши, проживающего на севере Пакистана. Согласно традициям этого народа, чтобы получить высокий статус и авторитет в обществе, а также соответствующие регалии и право установки священных фамильных резных досок (джестак), мужчина должен устроить огромный, насколько это возможно, пир. Пиршество продолжается несколько дней, на него зовут даже жителей соседних деревень, а за все платит и всех угощает их устроитель. В итоге у мужчины, который устраивает праздник, может не остаться вообще ничего, иногда даже своего дома. Но при этом он приобретает соразмерный высокий статус старейшины и главы поселения. В этом есть и далекий отголосок представлений о том, что подлинная аристократия де-факто ничем не владеет.
Эту картину дополняют исследования Р. Герца о похоронных ритуалах Полинезии. Герц указывает, что семьи и племена могли годами копить очень большой запас продуктов, скота и драгоценностей (условный «капитал») только с одной целью: чтобы совершить достойный обряд похорон своего родственника или вождя племени. То есть здесь продукты уходят на ритуальный пир и в жертву в честь умершего члена общества, согласно его статусу. А также как откуп от мертвых, чтобы они покинули мир живых и ушли к себе в иной мир.
То, что описывает Герц, близко к «экономике мертвых», т. е. к практике богатых захоронений знати и периодических подношений еды и необходимых умершим предкам в загробном мире вещей (одежда, обувь, оружие, утварь). Также в ходе потлача излишек урожая может быть отправлен в жертву либо ушедшим, либо Богам.
Отголоски этих практик — как мы видим, дарение, потлач и жертвоприношение зачастую могут сливаться в одно действие, — мы находим в культуре похоронных и праздничных пиров в Европе вплоть до Средневековья. С этим связан и символизм чистого богатства, которое не совершает экономической «работы» и процентного роста, а просто сияет и создает блеск аристократии или алтаря храма. Вспомним известную «Песнь о Нибелунгах», в которой мы неоднократно встречаем сцены, где женщины месяцами ткут и шьют дорогие платья и ткани, которые они массово раздаривают вместе с золотом, когда прибывают вместе с королем в гости к иному правителю.
С культурологической точки зрения эти практики в сумме можно обозначить как «экономику Диониса».
Описанные практики являются ориентирами и альтернативой для сторонников «примитивизма» справа (для левых священное, аристократия, Боги, иерархия и статус не имеют значения), чтобы не допускать появления чрезмерности. В реальной практике это сочетается со стремлением к экономической автономии: так называемое off grid living — жизнь вне глобальной Системы и ее локальных структур. То есть речь идет о сознательном исключении или минимализации связей с государственной (и глобальной) чуждой социально-экономической системой отношений; построении альтернативных сетей закрытых экономик между общинами и единомышленниками. Не исключаются также и такие практики, как экономика силы (отнятие, дань) и частично общинно-цеховое ремесло.
Одно из неочевидных ценностных следствий такой позиции можно описать лозунгом: чти локальное, отрицай глобальное. В наши дни так, как описано, живут архаические общества, религиозные общины, а также небольшие идеологические группы и закрытые традиционалистские сообщества.
В завершение можно вспомнить замечание Каарло Линколы о том, что религиозность является тем положительным качеством, которое удерживает общество от сверхпотребления и отношения к миру как к сырью и ресурсам.
Литература к этой главе:
- Батай Жорж «Проклятая часть»
- Бейтсон Грегори «Разум и природа»
- Бенуа Ален де «Вперед, к прекращению роста!» (эколого-философский трактат)
- Бодрийар Жан «Общество потребления. Его мифы и структуры»
- Герц Роберт «Смерть и правая рука»
- «Доктрина радикального примитивизма»
- Дугин Александр Гельевич «Четвертый путь. К четвертой политической теории»
- Качински Теодор «Манифест Унабомбера»
- Линкола Каарло «Победит ли жизнь?»
- Мосс Марсель «Эссе о даре»
- Сораль Ален «Понять Империю. Грядущее глобальное управление или восстание наций?»
- Торо Генри «Уолден, или Жизнь в лесу»
- Хайдеггер Мартин «Исток художественного творения»
- Хайдеггер Мартин «Основные понятия метафизики»
- Хайдеггер Мартин «Почему мы остаемся в провинции»
- Шпенглер Освальд «Закат Европы»
- Эвола Юлиус «Оседлать тигра»
- Юнгер Фридрих Георг «Греческие мифы»
- Юнгер Фридрих Георг «Совершенство техники»
- Юнгер Эрнст «Уйти в Лес»
