Ригведа, Яджурведа … вйакарана, миманса, настика … веданта, йога, … артха-шастра, теория яванов – таковы тридцать две науки.
Śukranītisāra 4.3.55-59
Каждый искатель или каждый исследователь традиции обретает иное понимание, отличное от «обычного» или принятого в массовой культуре, настолько, насколько он успешен. Также можно сказать что речь идёт об обретении иного мировоззрения, то есть иных, отвергаемых современной культурой ответов на фундаментальные вопросы «кто я?», «что есть мир?», «каково отношение между мной и миром?». Разумеется, такое новое[1] мировоззрение само по себе может быть признано только относительной целью, а точнее – является следствием иных, более существенных и фундаментальных внутренних изменений, и для иллюстрации здесь очень хорошо подходит термин санскритский термин āgata, т.е. «ушедший безвозвратно» или siddha, т.е. «достигший»[2]. Жизнь для такого человека теперь – не срок существования тела или череда хаотичных обстоятельств, а путь и постижение лежащего по ту сторону вещей. Мироздание для такого идущего – постигнутая и одновременно непостижимая тайна, которая в некотором роде перестала быть приговором и принудительным хаосом, а стало скорее парой или спутником в одновременно вневременной и проходящей во времени игре[3]. Если речь идёт о продвинувшемся искателе[4], для него помимо возможной деятельности, которая внешне может быть описана как «духовная практика» – медитаций, изучения писаний и прочего, постепенно такой же практикой становятся и повседневные дела, которые, уже в ином качестве, перестают быть рутиной, а становятся делом в высшем смысле[5], в том смысле, в котором это слово употреблено в писании, практикой или садханой, когда важен не столько видимый результат действия, сколько внутреннее намерение и содержание[6]. Но, выражаясь через символизм войны, в некотором смысле «завоёванный мир» всё же нужно сохранять, чтобы не потерять его вновь (а такая возможность существует в определённой степени на промежуточных этапах), и в какой-то момент человек делает выбор жить иначе и оберегать себя от всего, что признаёт нетрадиционным, то есть пагубным для того себя которым он стал и становится, и неверным с точки зрения избранных им принципов, а значит и нарушающим порядок вещей. Тем самым он поддерживает в себе и мире равновесие между «небом и землёй», или, более абстрактно – баланс противоположных начал[7]. Рассмотрим самую вероятную ошибку, которую при этом можно совершить.
Разделяя все явления на традиционные и нетрадиционные нужно провести между этими понятиями какую-то границу, но будет ли она одинаковой во всех случаях? Может ли ответ на один и тот же вопрос быть всегда неизменным вне зависимости от контекста, который никогда не бывает полностью идентичным? Очевидно, что конкретные приложения принципов не могут не различаться уже в силу различного времени и места, хотя, и это самое важное, сам принцип остаётся при этом неизменным. В результате в любой традиционной культуре мы находим понятия чистого и нечистого, достойного и недостойного для той или иной ситуации или человека и так далее, в зависимости от дополнительных условий. И сразу же мы видим, что праведное и верное в одной культуре может быть неправедным и неверным в другой, и здесь совершенно невозможно говорить об ошибке в каком-ли из двух случаев, т.к. правила, определяющие границу не могут быть признаны ошибочными ввиду их соответствия своей культуре, и верный выбор для вопрошающего зависит только от того, кто есть он сам.
Можно ли абсолютно и безапелляционно объявлять нечто «традиционным» или «нетрадиционным»? Метафизика отличается от философии именно отсутствием статичных дефиниций вида «это есть то», потому как утверждать подобное возможно только на основании какой-либо позиции наблюдателя. То, что, согласно латинской пословице, дозволено Юпитеру, но не дозволено быку является таковым именно ввиду этой разницы, то есть потому, что Юпитер не бык, а бык – не Юпитер. Апостол Пётр говорит: «Вы знаете, что Иудею возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником; но мне Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным или нечистым»[8]. Что же стирает эту черту, ограничивающую существо? Его вера, или, иными словами, его знание того, что эта граница находится в нём и не является для него абсолютно непреодолимым внешним обстоятельством[9]. Но в каждом ли случае возможно и нужно стирать границу между благим и неблагим, или дозволенным и недозволенным[10]? Нет, т.к. являясь едиными в своём начале, вещи и люди никогда не равны и не тождественны в контексте[11], и по достижении определённого уровня понимания, чаще всего, меняются и намерения. Например, желание «изменить мир к лучшему» может раствориться в понимании того что мир уже совершенен[12]. Но может ли за после достижения этого понимания последовать выбор всё же менять мир к лучшему? Безусловно, но это будет уже как вынужденная реакция (как это было в исходной точке), а нейтральное, полностью осознаваемое и необусловленное намерение сделать мир иным, лучше чем он был[13]. О сложности выбора здесь говорится так: «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною»[14]. То есть намерение перестаёт обладать человеком, но человек начинает обладать намерением.
Справедливо сказать, что стремящийся к истине стремится к свободе ото всех границ, хотя её достижение совсем не обязательно вызывает свободу от тех или иных внутренних или внешних аспектов, которая на первых этапах воспринимается как цель. «Тот, кто знает свою ограниченность и не страдает от неё – свободен. Кто, болея, знает, что болен – не болен. Мудрый не болен болея, он знает, что болен – значит, он не болен»[15]. Обязательно ли потребность в питании и сне делает человека несвободным? Разумеется нет, ведь таковы условия человеческого существования, и иначе внутренняя свобода для человека была бы вовсе невозможной. Понимание потенциальной возможности достижения внутренней свободы, и продвижение к её достижению невозможно при поверхностном «чёрно-белом» отношении к явлениям жизни, и тогда ограничения не обязаны всегда восприниматься как ограничения, что, при неверном понимании, внешне противоречит основной цели – освобождению от них. Нарушение и противоречие может возникнуть как раз из-за неверного понимания того, что в процессе духовного становления нужно воспринимать как ограничение, а что – нет. Отодвигая эту границу человек обнаруживает, что для него не существует больше непосильного дела или абсолютно некрасивой вещи, т.к. важными становятся не относительные внешние критерии, а намерение и выбор точки наблюдения, при котором то, что обычно принято считать неблагим может стать благим в силу понимания контекста восприятия и действия и способности управления им. Степень, в которой достигается внешняя цель тогда скорее не рассматривается, т.к. она видимо может быть либо достигнута либо нет, и человек не всегда властен над результатом, и важно достичь не чего-то вовне, а достичь реализации намерения, и внешние критерии здесь – только опора и условный ориентир[16]. Внутренний результат всегда во власти человека, и его достижение и приводит к духовному становлению. А отказ от такого усилия и действия «по объективным причинам» составляет двойственность в том смысле, который придаёт ему веданта. «Ведающий не падет, поскольку он не привязан к объектам. Как может попасть в рытвину знающий путь?»[17]. Знающий это не потерпит неудачи, при условии, конечно, что его знание переходит в действие, а не является просто вербальной конструкцией и самообманом, и можно даже сказать что полное осуществление этого действия и является признаком действительного знания.
Таким образом, ввиду того, что любой индивид заведомо ограничен в возможностях и имеет те или иные предрасположенности и уязвимости, до достижения высшей цели для него фактически всегда будут присутствовать понятия традиционного и нетрадиционного, т.к. любое явление может вести отдельного человека как к возвышению, так и к помрачению. Но важно здесь другое: внешнее восприятие любого объекта или действия как традиционного или нетрадиционного или благого или неблагого самого по себе – это пусть важная и часто правильная, но всё же условность и скорее обстоятельство культуры или даже традиционного учения, которые не всегда дают, так сказать, полную «инструкцию» ввиду невозможности учесть все комбинации внутренней природы человека, места, времени и прочих многочисленных контекстных обстоятельств[18]. Направление здесь должна задавать, в терминах Рене Генона, интеллектуальная интуиция.
Формально никак не связанная с Ведами западная философия, названная в процитированном в начале традиционном тексте, философией яванов[19] включается в список традиционных видья (наук) – в одном ряду с Ведами, ведангами, и даршанами. Также в него включается и настика – учение о первичности причинности и природы и несуществовании Ишвары, которое обычно считают материалическим, в чём есть некоторая доля правды. Казалось бы, взгляд этих учений не является традиционным, но нет, сама традиция не признаёт существование единственной безошибочной позиции как таковой, т.е. безотносительно воспринимающего, но она знает более или менее применимое в тех или иных условиях, или, в ином ракурсе, способное с большим или меньшим количеством противоречий верно направить человека и его познание в условиях конкретного контекста. О вайшешике, напоминающей современный атомизм, говорится, что нужно отбросить её частные положения и принять только общие, которые не противоречат заданному критерию – шрути. Значит, шрути, то есть самой внутренней сути Вед при некоторых условиях не противоречит и греческая философия и то, что называют атомизмом и материализмом, хотя очевидно, что подавляющее большинство традиционалистов или причастных традиции скорее с этим не согласятся. Но надо помнить, что традиционалист и действительно причастный традиции человек – чаще не одно и то же, т.к. сегодня традиционализм часто становится некоторой школой мысли со своим мировоззрением и философией, что совсем не тождественно, выражаясь в терминах Рене Генона, традиционному прикреплению, или причастности к конкретной традиции. Находясь внутри традиции человек скорее не нуждается в работах действительно выдающихся мыслителей, которых принято считать традиционалистами, так как он взаимодействует с тем, о чём они писали, напрямую. То есть понятия «традиционное» и «нетрадиционное», понятые поверхностно как просто указание на соответствие или несоответствие словам того или иного мыслителя или даже наставлениям той или иной традиции, имеют смысл почти только в среде традиционалистов, что, в своём смысле, безусловно верно и оправдано, но замыкание на традиционализме вместо традиции легко может стать ориентацией на описание вместо оригинала, что и приводит к появлению таких поляризованных ярлыков, применяя которые люди в отсутствие действительной причастности легко теряют самое главное – дух традиции, который не терпит подобных ограничений и ярлыков.
В высшем смысле, предполагая что все внешние условия преодолены, то есть с той позиции, из которой фундаментально говорит сама традиция через тексты, – не существует нетрадиционных наук, а есть неприменимые, так как традиционное знание – знание учётом всего контекста (и в первую очередь самого знающего), существование большей и самой важной части которого современная культура категорически отрицает. Нет нетрадиционной музыки, есть негармоничная и грубая – так как традиция это гармония и способность выразить тончайшее. Не существует нетрадиционных обществ, есть только те, где традиция угасла, что не может длиться вечно, так как традиция – это порядок и ясность, и никогда не внешний признак или критерий.
Максим Маковчик
Примечания:
[1] Новым это мировоззрение можно назвать только относительно предыдущего «я» такого познающего (бывшего продуктом современного мира), которое уже не существует актуально, но завершилось и обретением иного «я», качественно более высокого универсального порядка. Относительно традиции, и это только это отношение здесь существенно, ничего нового в таком мировоззрении нет, и здесь более уместно было бы сказать о возврате к более раннему, а точнее – более высокому и более близкому к изначальному состоянию.
[2] Разумеется, эти и подобные термины применяются в своём наиболее полном смысле к полностью свободным существам, но, тем не менее, уместно говорить и о некоторых градациях продвижения к этой цели, т.е. преодолении разных уровней, на каждом из которых идущий свободен от ограничений предыдущего уровня. В Трипура-рахасье (XIX.91-94) об этих «частичных» категориях продвижения сказано так:
Мудрец такой категории, благодаря своей длительной практике и строгой дисциплине, обуздал свой ум настолько хорошо, что предрасположенности (тенденции) полностью уничтожены, и его ум уже как будто умер. Он относится к средней категории в схеме классификации мудрецов, и его называют мудрецом, у которого нет ума.
Последняя категория, низшая среди мудрецов, – это те, чьи практика и дисциплина не достаточно совершенны, чтобы уничтожить умственные предрасположенности. Их умы всё ещё активны, и такие мудрецы считаются связанными со своими умами. Они лишь едва являются джняни, и они – не дживанмукты, как представители двух других категорий. Они кажутся сопереживающими удовольствиям и боли жизни, подобно любому другому человеку, и продолжают поступать так до конца своей жизни. Они будут освобождены после смерти.
[3] См. Ананда Кумарасвами, Игра и серьёзность.
[4] О таком, которого можно причислить к какой-то из категорий мудрецов по описанию Трипура-рахасьи, и только о нём. Современные лже-наставники говорят об этом, но говорят они об этом тем, кто понятия не имеет о чём речь, что в итоге приводит ровно к обратному результату и наилучшим образом иллюстрирует слова Йога-Васиштхи (4.2): Но было бы глупостью провозглашать истину («Только Брахман реален») перед глупцом, потому что реальность кажущегося мира, крепко укоренившаяся в сердце глупца, не будет развеяна без интенсивных исследований сути писаний. Люди смеются над тем, кто провозглашает перед глупцами, что «этот мир нереален, реален только Брахман». Как бы хорошо ты не объяснил им, что «все является Брахманом», невежественные люди могут понять это не больше, чем труп может ходить. Эта истина может осознаваться только мудрыми.
[5] Деян 13:41 Смотрите, презрители, подивитесь и исчезните; ибо Я делаю дело во дни ваши, дело, которому не поверили бы вы, если бы кто рассказывал вам.
[6] В этом смысле можно сказать о прекращении обычного мира и возвращении к миру, в котором каждое действие является ритуальным, но не в смысле внешней видимости, а в смысле внутреннего содержания, как сказал об этом Кумарасвами в эссе Жупел грамотности (Bugbear of literacy): В нормальных обществах обычная деятельность по производству и созданию чего-либо – это не просто «работа», но и ритуал; а поэзия и музыка, которые с ними связаны – вид литургии.
[7] Вероятно, все интеллектуально разработанные традиции оперируют подобными парами противоположностей, таких как инь и ян, пуруша и пракрити, свет и тьма, духовное и мирское, праведное и неправедное или названными иначе в зависимости от традиционной формы или школы знания. В некоторых школах знания таких элементов может быть и три, но это никак не меняет главного – их общего принципа, благодаря поляризации которого они существуют и благодаря которому они никогда не отделимы друг от друга полностью, и который и обретается через достижение их баланса. В данном случае рассматривается пара «традиционное» и «нетрадиционное».
[8] Деян. 10:28
[9] Разумеется, речь здесь не просто о простом постулировании этого факта, ведь, переходя на язык индусской традиции, простое вербальное произнесение фразы ahaṁ brahmāsmi не делает человека тождественным Брахману, если эти слова не соответствуют внутреннему содержанию его существа.
[10] В этой связи стоит упомянуть о христианском пути юродства, на котором искатель ломает принятые нормы и правила, но этот путь сейчас полностью справедливо является почти забытым и малоизвестным – он не подходит для подавляющего большинства современных людей настолько, что им о нём лучше просто не знать о нём: чтобы не вводить себя в искушение и чтобы они не могли навредить сами себе по незнанию. В индусской традиции есть действия категории kalivarjya, т.е. слишком опасные для людей в эпоху кали-юги, а значит нежелательные для них. К этой категории относятся, например, кровавые жертвоприношения, употребление опьяняющих веществ в духовных практиках, паломничества к слишком отдалённым святым места и другие, которые с большей вероятностью повредят исполняющим их, а не продвинут его духовное становление.
[11] По этой же причине абсурдны любые современные теории равенства, так как оно существует только на самых высоких уровнях бытия, но никак не на земле, в крайне отдалённых от этого состояния условиях?
[12] Для средневекового философа мир не может быть лучше или прекраснее чем он уже есть, для него совершенство эстетического вкуса и наслаждения зиждется на словах «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма». Ананда Кумарасвами, Философия средневекового и восточного искусства.
[13] Флм. 1:14 Чтобы доброе дело твое было не вынужденно, а добровольно.
[14] 1Кор. 6:12.
[15] Дао дэ цзин, 71.
[16] Поэтому говорится: «Достоинство молитвы состоит единственно в качестве, а не в количестве. Тогда похвально количество, когда оно приводит к качеству… Качество истинной молитвы состоит в том, что ум во время молитвы находится во внимании, а сердце сочувствует уму». (Сочинения епископа Игнатия (Брянчанинова), Т. 2. Аскетические опыты. 3-е изд. СПб., 1905). Речь здесь именно о ценности реализации намерения.
[17] Йога-Васиштха II.18.25
[18] Бхагавад-Гита II.53: Как только твой разум отвергнет писанье,
Ты к йоге придешь, утвердясь в cозерцанье.
1Кор. 1:19: Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну.
[19] Yavana – обычное название греков и других западных народов на санскрите. На пали и других пракритах – yona.
