Вещь
Принудительное в своей области — области предметов — научное знание уничтожило вещи как таковые задолго до того, как взорвалась атомная бомба. [8, с. 318]
Мартин Хайдеггер, Вещь.
Техника не создает нового богатства, она растрачивает то, что есть, причем осуществляет это теми хищническими методами, в которых совершенно отсутствует рациональное начало, хотя и применяет при этом рациональные способы производства. Шагая вперед в своем развитии, техника уничтожает необходимые ей ресурсы. Она постоянно порождает убытки, поэтому то и дело оказывается перед необходимостью упрощать свои производственные методы. [15, с. 44]
Фридрих Георг Юнгер, Совершенство техники.
Наука, подобно строгому часовому, пропускает в свои владения лишь то, что соответствует ее жестким правилам. В основе технического, научного мировоззрения лежит логика часового механизма: «Там, где она [техника] достигает господства, она устанавливает точно такой же порядок часового механизма, в котором преобладающим типом мышления становится мышление часовщика» — пишет Ф. Г. Юнгер в своем основополагающем труде «Совершенство техники». Мышление техника выстраивает мир из измеримого и объяснимого, того, что подчинено общему порядку мерно протекающего механического времени, оставляя за воротами все непокорное его методу: мышление техника напрямую связано с понятием Gestell. В этом кроется глубочайшая ограниченность его мышления, его принудительная слепота к полноте бытия.
Представьте: перед вами чаша, наполненная темным, густым вином, играющим рубиновыми бликами при мерцающем свете свечи. Вы чувствуете его аромат, предвкушаете терпкий вкус, однако научная объективность превращает чашу в пустую геометрическую форму, а вино — в «безликую» жидкость, вещество с определенным химическим составом, подчиняющееся строгим законам физики. Поэзия исчезает, уступая место формулам и графикам. Вещи самой по себе, со всей своей пленительно-тайной притягательностью для науки не существует. От неё остается лишь бледная тень вещи, безжизненная, лишенная красоты, изящества и поэзии.
Так наука стремится познать мироздание. Но можно ли познать его, отвергая саму сущность жизни, превращая её в пустой набор абстракций и голых схем — абсолютно номинальных означающих? Не упускает ли современный человек в погоне за объективностью научного мировоззрения самое важное — душу вещей, трепет мистерии и глубину мышления о Das Geviert, «четверице», через которую Seyn-бытие дает о себе знать? [8, с. 323] Ответ на этот вопрос кроется за пределами позитивного научного дискурса — как и всё остальное, о чем далее пойдет речь. Ответы находятся в области тончайшей духовной интуиции, что, конечно, никак не обесценивает эти идеи сами по себе, но, безусловно, вызывает скепсис в глазах позитивной науки — то, что не может быть эмпирически доказано, того с точки зрения научного мировоззрения просто не существует.
Но интересно, что философия выпадает из общего перечня «наук», и некоторые мыслители видят в безудержном развитии техники отнюдь не благо. Так, Ф. Г. Юнгер, отмечая присущее технике стремление к бесконечному совершенствованию и детализации, противопоставляет техническое совершенство (Perfektion), как некий незавершенный процесс, полноте и завершенности бытия (Vollkommenheit) [15, с. 532]. Таким образом, техника — это полная привация и пустота.
Техника по природе своей голодна. Юнгер пишет о голоде техники как об её основополагающем свойстве: «Машина вообще вызывает впечатление чего-то голодного; ощущение мучительного, усиливающегося, невыносимого голода исходит от всего нашего технического арсенала» [15, с. 37] — там, где ступала нога прогресса, ныне простирается безмолвная, бескрайняя пустыня — мемориал титанического хюбриса и ненасытной жадности механизмов.
Юнгер и Хайдеггер оказались чрезвычайно проницательны в вопросе судьбы техники. Однако давайте зададимся вопросом: остались ли в современном мире мыслители, способные в текущий момент осмыслить влияние технологий на человеческое существование? Как много их в эпоху, когда человек всё чаще становится придатком машины, а бытие растворяется в неразличимом потоке информации? Уцелели ли островки подлинной мысли и способности к философскому вопрошанию, способные противостоять тотальному забвению бытия?
В современных условиях вера в прогресс превратилась в неоспоримую догму, и лишь немногие осмеливаются усомниться в его благотворности. Большинство людей воспринимает новые технологии как положительный результат бесконечного роста (вера в который всегда иллюзорна), а технические достижения воспринимаются как символ национальной гордости и превосходства на мировой арене. Эта почти религиозная вера в научные открытия основана на мифе о бесконечном прогрессе и слепой надежде, что завтра будет лучше, чем вчера, а прошлое представляется лишь предысторией, темным веком невежества, который был преодолён ради создания этого дивного нового мира.
Евгений Нечкасов представляет собой одного из немногих современных мыслителей, обладающих независимостью, глубиной и трезвостью суждений. В условиях технофетишизма и урбанизма он продолжает задавать неудобные вопросы о цене технологического развития и его социальных и экзистенциальных последствиях. Книга «Традиция и футурошок. Образы не нашего будущего» написана с отчетливо традиционалистских позиций, что неизбежно делает ее полемичной, поскольку традиционализм противоречит как современному миру, так и господствующим в нем технооптимизму, прогрессизму и археофутуризму. Подобные идеи можно проследить у Юлиуса Эволы и других традиционалистов (Генона, Шуона, Буркхардта, де Местра), видевших необходимость истинной «культурной революции», основанной на критическом осмыслении науки и техники с позиций традиционализма [13, с. 17]. Следуя этой традиции, автор предлагает критически осмыслить науку и рассмотреть различные экзистенциальные стратегии сопротивления, представленные в заключительной части книги.
Если технологии устаревают, то справедливо предположить, что это же касается и размышлений о конкретных технологиях. Эта мысль, высказанная во введении, справедлива в общем случае, однако всегда ли это так? И прежде всего справедливо ли это в отношении автора? Полагаю, что как книгам М. Хайдеггера или Ф. Г. Юнгера, посвященным этой же проблеме, не свойственно устаревать, так и книга Нечкасова, вероятно, не потребует апгрейда с течением времени. Автор обращается к онтологической природе техники, что обеспечивает вневременную ценность представленного анализа. Написанная в переломный период с 2017 по 2020 год, на стыке доковидного и ковидного периода, книга демонстрирует поразительную прогностичность. То, что в 2017 году представлялось лишь догадками о будущем, сегодня стремительно входит в жизнь современных людей.
Мы привыкли к неуклонному развитию технологий, но мало кто способен точно предсказать даже ближайшее будущее. И это будущее, вопреки утопическим обещаниям технооптимистов, встречает нас не позитивными переменами, но миром стерильным и обезличенным, лишенным тайны, миром, в котором человек все больше отстраняется от деятельной и глубинной жизни, вплоть до утраты всякой возможности аутентичного экзистирования Dasein. Вместо качественного роста наблюдается обратная тенденция: чем выше совершенство техники, тем сильнее деградирует человек. Его существование всё больше характеризуется парадоксальной способностью Das Man превращать уникальное в обыденное. Эта способность Das Man к обезличиванию не есть некое внешнее воздействие, но внутреннее, экзистенциальное свойство существования современного человека. «Заброшенность» (Geworfenheit) в этом состоянии бытия превращается в «распад» (Verfallen) целостности восприятия. Человек теряет цельность, растворяясь в хаосе тотальной повседневности, успокоенный скроллингом ленты в социальных сетях. Dasein современного человека в большей степени, чем когда-либо, существует в состоянии постоянного падения, смешения, разрушения и деградации.
В условиях нарастающего экзистенциального кризиса, порождаемого отчуждением человека от подлинного бытия при прямом посредничестве технологий, трансгуманистические идеи приобретают особую притягательность. Они предлагают простые решения для сложных проблем: дешевый выход из экзистенциального тупика, стремление к конкретному, данному в материальном мире «бессмертию» и освобождение от столь тягостного для многих людей бремени свободы. И чем глубже человек погружается в технический мир, тем меньше пространства остается у него для подлинной свободы. Человек ищет всё новые источники удовольствия, в которых можно было бы забыться, даже если это заставляет его страдать и разрушает его жизнь.
Эта перспектива привлекает различные интеллектуальные круги, подробно исследованные автором книги. Сайнстеры видят в прогрессе самоцель и увлечены популяризацией общей научной картины мира. Постмодернисты, стремясь деконструировать традиционные представления о человеке, находят в трансгуманизме дополнительный инструмент для размывания границ человеческой идентичности. Киберфеминистки рассматривают киборгизацию как способ преодоления гендерных проблем, полагая, что это поможет им выйти за пределы биологической детерминации. Завершающая фраза трактата «Манифеста киборгов» Донны Харауэй запоминается: «Я бы скорее предпочла стать киборгом, а не богиней, несмотря на то, что они обе связаны в одном хороводном танце» [11]. В этой фразе киборг и божество связываются, однако, за фасадом механических грез становится очевидно, что описанное трансгуманистами будущее не принадлежит человеку и, кроме того, лишено божественного присутствия. Это — не наше будущее; это — будущее постгуманизма, которое можно охарактеризовать как тотальную нищету, достойную кисти Здзислава Бексиньски.
Offenheit
У Хайдеггера есть понятие «Offenheit» («открытость»), и он пишет в «Sein und Zeit» («Бытие и Время»), что когда-то мир был «открытым». И он противопоставляет этому «открытому» миру, мир «закрытый», в котором все мы живем. Это значит, что мы уже не можем просто войти в лес или погулять в поле… И вот в каком смысле мы это сделать не сможем: мы люди — закрытые, не знаем ни трав, которые там растут, ни птиц, которые поют. Все мы отличаемся агрессивной аналитической психологией. Допустим, ботаник объяснит нам что-нибудь про одуванчик, объяснит, то, что мы можем прочитать в любом учебнике, или скажет: «вот поет малиновка, сейчас весна, малиновка справляет свадьбу». И мы можем даже отличить пение малиновки от пения щегла, например, хотя это трудно… И это, собственно, все, что мы можем знать о живой природе, но и это дает нам преимущество перед большинством наших спутников. Вот что значит «закрытость» современного человека перед природой. [2 с. 107]
Евгений Головин, Джон Ди и конец магического мира.
Скудно и убого наше время, так как в нем отсутствует несокрытость существа боли, смерти и любви. Убога сама та убогость. [9, с. 32]
М. Хайдеггер, О поэтах и поэзии. Гельдерлин. Рильке. Тракль.
От человека с дубинкой до офисного клерка — «венца цивилизации», лишенного пола, имени, памяти, мышления и языка, — таков печальный путь «прогресса», визуально представленный на обложке книги. Это поистине лучшая иллюстрация «расколдовывания» мира, и она предельно точно соответствует изложенному содержанию.
Бойня на ручье Вундед-Ни и трагический финал движения Ghost Dance служит вторым яркими примером — образом цивилизационного краха незападных обществ под натиском грубой вестернезации. Поскольку мессианское движение пляски духов было создано в конце XIX века, можно заключить, что эта вера возникла на почве модернисткой вовлеченности в так называемую реальность, вследствие чего индейцы понесли своё решающее и последнее поражение, ознаменовавшее крах их традиций и триумф Модерна в Северной Америке: «Греза пороха победила зыбкую грезу пляски живых с мертвыми» [5], тем самым положив конец магическому, «заколдованному» миру на этой земле.
Этот случай иллюстрирует лишь частное насаждение материалистической картины Модерна через колониальную экспансию, распространенную куда обширнее запада США. Попытки глобализировать ценности Модерна, включающие в себя радикальный эгалитаризм и технологический детерминизм [7], сталкиваются с сопротивлением незападных обществ, которые воспринимают это как неоколониализм [6]. Однако стоит отметить, что эти общества уже значительно изменены под влиянием западной логики.
Деколониальная логика, несомненно, близка автору, что очевидно с первых страниц книги. И разве возможен иной традиционализм? Однако эта проблематика лежит на порядок глубже сферы внешнего геополитического противостояния, в метафизическом поле глубинных парадигмальных сдвигов — это вопрос не времени, но вечности.
Евгений Нечкасов, следуя за А. Г. Дугиным, анализирует онтологические основы реальности. Это соответствует подходу, представленному Дугиным в книге «Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли»: «Реальность — это тот термин, который стал определять то, с чем мы имеем дело исключительно в Новое время. До этого в чистом виде реальности не было» [4, с. 228]. Это прекрасная, но несправедливо забытая мысль: манифестационизм (а значит, и сама Традиция) рассматривает мир через призму сакрального, игнорируя материальную основу бытия — законы физики, химии и биологии. Мир манифестационизма, напротив, разнообразен, пронизан священным трепетом. Здесь любые попытки онтологически определить что-либо вне Абсолюта встречают возражение: даже малое может быть его проявлением. На смену этой онтологии приходит креационизм, а вслед за ним и Модерн, знаменуя разрыв с сакральной онтологией, замещая ее рациональной, секулярной парадигмой — миром без Бога или Богов, миром без поэзии. С точки зрения Хайдеггера, подобная история представляет собой деградацию мысли о бытии, переходящей от природы к воле к власти и механистичности (Machenschaft) [3, с. 56].
Wohnen
Ohne Verdienst, undichterisch
wohnt heute der Mensch,
entfremdet den Sternen,
verwüstend die Erde.
без заслуг, непоэтически
живёт сегодня человек,
отчужденный от звёзд,
опустошая Землю [1 с. 263].
Модерн есть результат вопиющей десакрализации бытия, где место Бога занимает разум, а Традиция уступает место слепой вере в прогресс. Но мир Модерна, основанный на объективности научного знания, — не более, чем миф. Бруно Латур на примере английских физиков времен Ньютона продемонстрировал, как научные эксперименты, эффектно представленные перед королевской семьей, были тщательно спланированными театрализованными постановками, фокусами ученых, призванными убедить короля в истинности нового научного знания. Иллюзия достоверности, созданная всевозможными «научными шоу», легла в основу репутации научных лабораторий.
От первоначальной сакральности мира к отчуждению в техногенном мире — таков путь, который прослеживается в этой книге.
Сопоставим две экзистенциальные модели. Первая — «дикарь» из амазонских лесов — воплощение хайдеггерианского Offenheit, открытости миру, распахнутому ему на встречу. Он является частью живого космоса, понимает язык леса, читает следы зверей как письмена и в каждом ручье чувствует живую пульсацию земли. Его мир сакрален, наполнен живым присутствием божества. Вторая — современный клерк, замурованный в стеклянной башне гигантского «зиккурата» — в каком-нибудь из зданий Москва-Сити. Подобно минотавру, он бесцельно блуждает по бетонным лабиринтам, где все здания чудовищно похожи друг на друга. Его девиз — «Homo homini lupus est». Как вы полагаете, чье существование характеризуется большей онтологической глубиной?
Рев автострады погребает под собой шепот ветра, хранящего древние тайны, недоступные нынешнему человеку, утратившему способность слышать. Неоновые огни мегаполиса затмевают звезды, а небо пронзают холодные тела искусственных спутников. Они опутывают мир плотной технологической паутиной, снабжая человека всем, без чего он уже не может существовать: связью, навигацией, GPS, прогнозами погоды, картами, расчетами, теле- и радиосигналами.
«Любому, кто печется о спасении, необходимо быть уверенным в том, что молитва вообще возможна; нам же негде взять эту уверенность. Ад — это немыслимость молитвы» — писал Эмиль Чоран [12, с. 35]. Не в этом ли аду мы пребываем по сей день? Не есть ли наш ад — мертвый космос, не есть ли ад —погасшее солнце духа?
Хайдеггер некогда подметил процесс стремительного сжатия мира, следствием которого является исчезновение привычных масштабов пространства и времени. Путешествия, сопряженные с опасностью и некогда растягивавшиеся на месяцы, теперь совершаются за ночь в комфортабельных лайнерах. Новости, прежде доходившие с опозданием на месяцы, а то и годы, сегодня доступны в реальном времени на экране нашего смартфона. Понятия «ближнего» и «дальнего» утрачивают свой смысл, сливаясь в однородную массу — идеальную среду обитания для ницшеанского последнего человека, уставшего от жизни и свободы, отвергающего любой риск во имя абсолютного комфорта и безопасности.
Города все больше походят друг на друга, отличаясь лишь самыми поверхностными деталями (ассортиментом элитного кофе, новейшими моделями электросамокатов, набором сервисов и удобств) — большей или меньшей степенью технологического совершенства. Человек мнит себя живущим в открытом мире, но этот мир — не более чем стеклянная клетка с четко очерченными границами, где человека лишь непрестанно развлекают, что и позволяет ему благополучно не ощущать своей тотальной несвободы. Всё это в совокупности и есть истинная «закрытость» мира — мира, ставшего тюрьмой, где технический «прогресс» оборачивается трагедией «бездомности»: «Утрата укорененности исходит из самого духа века, в котором мы рождены» — говорит Хайдеггер в эссе «Отрешенность» [10, с. 106].
Что важно иметь в виду в сложившейся обстановке? О чем призывает нас задуматься автор? — Техника не нейтральна; она изменяет нашу онтологию и наше бытие в мире. Мы попадаем в рабство к технике именно тогда, когда видим в ней нечто нейтральное. Эта распространённая сегодня иллюзия полностью скрывает от нас её сущность [8, с. 221].
Лес
Корабль означает временное, Лес — вневременное бытие. В нашу нигилистическую эпоху распространился обман зрения, благодаря которому всё движущееся кажется значительнее того, что покоится. На самом же деле всё то, что сегодня развёртываются благодаря своей технической мощи, всё это есть лишь мимолётный отблеск из сокровищниц бытия. Если человеку удастся хотя бы на малое мгновение приобщиться к ним, он приобретёт себе безопасность: всё временное утратит для него не только свою грозность, но и свою кажущуюся осмысленность. [16]
Э. Юнгер, Уход в лес.
В третьей части книги, как мы уже упоминали ранее, рассматриваются экзистенциальные стратегии выживания в условиях современного мира, отягченного агрессивным вмешательством техники. Остановимся подробнее на одной из них — на стратегии ухода в лес, предложенной Эрнстом Юнгером.
Юнгер использует метафору Корабля, несущегося к гибели, дабы описать положение современного человека, порабощенного техногенной цивилизацией. Противоположностью этому кораблю служит Лес — не физическое убежище, а состояние духа, «вертикальная ось», пространство внутренней независимости.
Юнгер не пропагандирует эскапизм. Он призывает не к бегству, а к активному сопротивлению агрессивной техногенной среде. Человек, затерянный в мире техники, теряет суверенность и способность к сопротивлению. Уход в лес — это отнюдь не бегство в природу и вовсе не партизанская война, а глубочайшая внутренняя трансформация человека — взращивание «вертикальной оси», неподвластной внешним иллюзиям и миражам в сердце техногенной реальности, в сердце ада.
В книге «Традиция и футурошок» Евгений Нечкасов вслед за Юнгером проводит интереснейшую параллель между современным человечеством и пассажирами высокоскоростного лайнера «Титаник», ослепленными иллюзией совершенства техники и беспечно прогуливающимися на борту корабля. Они наслаждаются мнимой свободой, пока корабль, которому они вверили свои жизни, на всех парах движется к катастрофе. Делегировав машинам свою судьбу и волю, они стали заложниками мифа о прогрессе. Айсберг есть высший экстремум крушения иллюзии всемогущества техники. Где окажутся свобода и независимость этих людей, когда «Титаник» пойдет ко дну? Что произойдет с теми, кто привык к ежедневным лайкам и постоянному поощрению в социальных сетях, если они внезапно останутся без этого?
Что станет, если гаджеты превратятся в бесполезные игрушки, а информация — в пыль? Лишившись внешних хранилищ данных, сознание будет вынуждено полагаться исключительно на собственную память и традиционные методы сохранения информации. В отсутствие внешнего поощрения людям придется мучительно искать прочную опору внутри себя. Для большинства людей это будет означать экзистенциальную смерть или осознание того, что они, возможно, никогда не жили по-настоящему. Развеять эти миражи — значит приблизиться к истине. Но существует ли иной путь? — Индивидуальный путь ухода в лес, достижимый через преодоление Корабля.
В этой связи приходит на ум знаменитый миф о Дионисе, ибо преодоление Корабля подобно дионисийским превращениям: Дионис действует изнутри, изменяя тем самым самую сущность вещей. В мифе о тирренских пиратах, дерзнувших пленить Диониса, корабль чудесным образом преобразился: Дионис принял облик льва, мачты и весла оплели змеи, корабль покрылся плющом, а воздух наполнился сладчайшими звуками флейты. Пираты, охваченные безумием, бросились в море и превратились в дельфинов [14, с. 200].
«Уход в лес» — взращивание внутренней «вертикальной оси», прорастание сквозь мачту Корабля, растворение реальности Модерна в своем сердце, определяемом многими религиозными и философскими традициями, как правило, в качестве «топоса» интеллектуальной интуиции [3, с. 526]. Эта ось — стержень подлинного восстания. Утверждение суверенности — истинный смысл юнгеровской метафоры и один из путей экзистенциального сопротивления.
Уход в лес — это смерть, это путь к Дионису, а также иным силам, противостоящим миру, порабощенному техникой, миру титанов. Это путь через смерть, но, подобно древу, возрастающему из смерти, путь этот порождает возможность сопротивления. Как Хайдеггер говорил о прорастании из смерти, так и в нашем случае смерть становится источником новой жизни.
Saat
Ihr sucht Entstiegenes
in Traum und Not.
Sät erst Gediegenes
zum Baum aus Tod.
Посев
Вы ищете исходящее
во сне и в скорби
посейте сначала то, что взошло
к дереву из смерти [1, с. 275].
У Хайдеггера речь идет о возможности трансформировать смерть в нечто иное, возможности чего-то взойти к дереву из смерти, и в «Уходе в лес» Юнгер подчеркивает возможность преодоления власти времени через противостояние страху смерти, черпая вдохновение из примеров богов, героев и мудрецов. Завоевав это пространство внутренней свободы, человек обретает способность противостоять любому страху и сокрушать великанов, чья сила основана на ужасе. Это вневременной принцип победы.
Победа достижима через столкновение с ужасом, смертью, трагедией и катастрофой, а также через деятельное размышление о предельных переживаниях и истине бытия.
Анастасия Коростелёва
Теолог-религиовед
Литература
- Азарова Н. Стихи Хайдеггера: дискурс мудреца или языковой эксперимент? // HORIZON. Феноменологические исследования. 2017. №2 (12). С. 250–281
- Головин Е. В. Приближение к Снежной Королеве, — М.: Арктогея-Центр, 2003 — 480 с.
- Дугин А. Г. Мартин Хайдеггер: философия другого Начала. — М.: Академический Проект; Фонд «Мир», 2010. — 389 с.
- Дугин А. Г. Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли, — М., «Евразийское Движение», 2009 — 744
- Нечкасов Е. А. Традиция и футурошок. Образы не нашего будущего. Svarte Publishing, 2021. — 471 с.
- Саид Э. Ориентализм. Западные концепции Востока / Пер. с англ. А.В. Говорунова. — М.: Русский мир, 2006. — 640 с.
- Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Пер. с англ. М.Б. Левин. — М.: АСТ, 2004. — 588 с.
- Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления / Пер. с нем. В. В. Бибихина — М.: Республика, 1993. — 447 с.
- Хайдеггер М. О поэтах и поэзии: Гёльдерлин. Рильке. Тракль / Пер. с нем. Н. Болдырев. — М.: Водолей 2017. — 240 с.
- Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге: Сборник. / Пер. с нем. Т. В. Васильевой, А. Л. Доброхотов, 3. Н. Зайцева, Н. С. Плотников, А. С. Солодовникова. — М.: Высш, шк., 1991. — 192 с.
- Харауэй Д. Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм 1980-х. / Пер. с англ. А. Гараджа — М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. 128 с.
- Чоран Э. М. После конца истории: Философская эссеистика / Пер. с фр. Б. Дубин. — СПб.: Симпозиум, 2002. — 544 с.
- Эвола Ю. Люди и руины; Критика фашизма: взгляд справа / Пер. с итал. В. В. Ванюшкина — М.: АСТ. 2007. — 445 с.
- Юнгер Ф. Г. Греческие мифы. / Пер. с нем. А. П. Шурбелев. — СПб: Владимир Даль, 2006. — 396 с.
- Юнгер Ф. Г. Совершенство техники. Машина и собственность. / Пер. с немецкого: И. П. Стреблева. Послесловие: С. А. Фёдоров. — СПб., 2002. — 558 с.
- Юнгер Э. Уход в лес/ Пер. А. Климентов — М.: Ад Маргинем Пресс, 2022. — 144 с.
