С идеей прогресса и отношения к миру как к подручному связаны несколько архетипических фигур или гештальтов, выражаясь в терминах Эрнста Юнгера, которые стали ведущими иконическими образами в европейской культуре эпох Модерна и Постмодерна. Они вдохновляют как сторонников либерализма и марксизма — априори прогрессивных идеологий, — так и сторонников так называемого «Третьего пути» и консерваторов. С их помощью происходит апология парадигмы Модерна с опорой на Античность и строится ложный историал «объективного поступательного прогресса» и «особой роли современного человека, созидающего развитие и цивилизацию в этом мире».
В свое время и в своем контексте одни из этих фигур являли собой маргиналии и истории титанической неудачи, за которой неминуемо следует кар; а другие иллюстрировали переходные моменты уже современной истории. На их примерах мы можем проследить, как с опорой на хюбрис (ὕβρις, дерзновенное посягательство на Божественный порядок) происходит инсталляция и возведение в норму архетипов неполноценности, неудачи и соответствующие идеологии и системы ценностей. Подмена подлинного героизма Ахилла и экстатической либо аскетической сакральности — на вполне современные производственные типажи и симулякры.
Первый в этой серии — Прометей и его люди.
Имя Прометеос означает «мыслящий наперед» или «предусмотрительный». Прометей — брат Эпиметея, «мыслящего после», «задним умом», — сын титана Иапета и нереиды Климены, согласно Гесиоду. В своей «Теогонии» он излагает позднюю традицию сюжетов, связанных с Прометеем и регрессом поколений людей (известном как смена метафизических веков). Прометей, выступавший в титаномахии на стороне Божеств, был благосклонен к людям и решился обмануть Зевса при разделе туши жертвенного быка в Меконе. Хитростью он заставил Зевса выбрать худшую часть — кости и жир, оставив людям припрятанное мясо. За этот обман Зевс лишил людей огня, который Прометей потом выкрал и передал людям, нарушив волю Громовержца.
Здесь мы сталкиваемся с нарушением порядка жертвы, с отказом отдать отеческому небесному началу, Зевсу, то, что ему полагается по священному порядку — лучшую часть жертвы. И в этом Прометей предвосхищает фигуру буржуа с его ненавистью к жертвоприношению — как это описал французский социолог религии Жорж Батай. Для буржуа принесение в жертву свиньи, что составляет обыденность для крестьянина, — мыслится как безумный акт, как нерациональная, глупая растрата, ведь убивая свинью — он убивает капитал.
Свинья может родить поросят, они умножат поголовье, тем самым образуется капитал — так думает буржуа. Но жертвоприношение его отменяет, упраздняет «в никуда» и, тем самым, маркируется буржуа как «глупое деяние» и то, что должно отменить. Буржуа противна и немыслима идея жертвы, и эту позицию в отношении жертвоприношений уже предвосхищает Прометей в своем преступлении.
Theodoor Rombouts «Прометей»
Платон в диалоге «Протагор» пересказывает этот сюжет следующим образом:
«Брат Прометея Эпиметей раздавал всем живым существам качества и дары, но по недоразумению обделил человека, и тогда Прометей выкрал вместе с огнем умения Гефеста и Афины, даровав людям ремесленные знания. Но он не мог дать им закон общежития, которым владел Зевс. Увидев умножающиеся беззакония и ссоры между людьми, которые не могут жить сообща, Зевс посылает к ним Гермеса для установления среди людей правды и стыда, которые скрепят их отношения и будут законом».
Умения Афины и Гефеста, и закон Зевса делают людей сопричастными Божественному уделу. Симпатия Прометея к человечеству раскрывается в истории о происхождении последнего, пятого или железного человечества, с которым Гесиод не желал делить свой век. Согласно апокрифическому мифу, после потопа, уничтожившего предыдущий род людей, Прометей создает новых из земли или из глины, но они получаются у него неполноценными и незаконченными. Тогда Афина либо Зевс вдыхают в них дух, окончательно делая их людьми; и оттого их природа двояка, а род зовется прометеевым. И к этому своему человечеству, к этим последним людям, питает любовь и заботу Прометей, восстающий против закона и воли Зевса, своим обманом причиняющий им еще больше страданий. За похищение огня Зевс посылает к людям Пандору, а Гефесту поручает приковать самого Прометея к скале в Колхиде, где орел каждый день клюет его печень.
Наказанию Прометея посвящена известная трагедия Эсхила «Прометей прикованный», радикально отличающаяся от доминирующей солярной божественности греков в сторону антибожественного титанизма. Эсхил поет дифирамб Прометею и возвеличивает его подвиг, забывая о горе, которое он принес людям. В этом он радикально отличается от Гесиода, у которой Зевс заранее видит хитрости Прометея.
История Гесиода — это история падения, в то время как Эсхил оптимистично говорит о прогрессе и дарах Прометея людям.
«Короче говоря, одну ты истину запомни: все искусства — Прометеев дар», — пишет Эсхил. Прометей продолжает бранить Зевса и предсказывает ему падение. Как провидцу ему известна эта тайна. За отказ ее выдать и дерзость в ответ Гермесу, Зевс низвергает его в Тартар. Падая туда Прометей произносит последние, характерные для гения обмана и лжи слова:
Это явно Зевса рука меня
Буйной силой силится запугать.
О святая матерь, о всех и вся
Заливающий светом небес эфир,
Без вины страдаю — глядите!
Фигура Прометея, его посыл восстания против верховной власти небесного Божества Зевса и близость к страданию человека, обретает популярность в эпоху Просвещения. Якоб Таубес в книге «Западная эсхатология» пишет: «В тени Христа поднимается Прометей».
Позднее динамизм немецкого идеализма становится точкой опоры для новой мифологемы Прометея, а Шеллинг недвусмысленно называет Прометея символом философии. «Ведь разве не очевидно, что склонность полагать бесконечное в конечном и второе в первом господствует во всех философских речах и исследованиях? Однако в царстве Прометея почетным званием становится и имя Антихриста», — подчеркивает Таубес.
Прометей становится символом борьбы против тирании и власти, в том числе и против религии. Прометей — французский и любой иной гуманист, даритель разума, Модерна и покровитель прогресса. Его воспевают в романах Перси и Мэри Шелли. У Байрона в «Прометее» отражается идея света рационального разума и развития, которые приведут человечество к благоденствию. Он пишет: «Ты добр — в том твой небесный грех иль преступленье: ты хотел несчастьям положить предел, чтоб разум осчастливил всех!».
Ремесленные дары титана человеку отождествляются с прогрессом в области техники, с промышленной революцией. Восторженность Прометеем выражал Карл Маркс, автор самой законченной материалистической философии. Прославляя Прометея, он называет его «святым философского календаря».
Прометей был провозглашен одним из образцов для подражания Адольфом Гитлером, а в США фигура его брата Атланта стала персонификацией одной из радикальных либерально-капиталистических идей — объективизма Айн Рэнд. Согласно Фридриху Георгу Юнгеру, Прометей — это вечный начинатель и воплощение беспрестанного активного становления, желания нового без завершения старого уже начатого (вполне в духе «машин желания» постмодерниста Жиля Делёза).
Пророчество титана о падении Зевса нередко толкуется как наступление гештальта Рабочего — эры машин, в титаническом шуме которых Божества не живут и от которого они стремительно убегают. «Где нет богов, там есть титаны» — пишет Фридрих Георг Юнгер. И добавляет, что в сравнении со своим отцом Иапетом, Прометей предстает как новатор. Он выступает из своего круга и стоит особняком. Хотя он и принадлежит к титанам, в битве с ними он помог Зевсу советом. Но Прометей так же отдален и от Божеств, и предстает как одиночка, со всех сторон освещенный светом. Противник олимпийцев, который вдохновляет человека довести до предела его дар — в виде рацио и техники Модерна. Так человек окончательно прогоняет Божеств, согласно Мартину Хайдеггеру.
Другая античная фигура — великий мастер, инженер и ремесленник Дедал. Создатель лабиринта на Крите, где был заточен бастард царя Миноса Минотавр, сраженный героем Тесеем.
Томившийся в плену у Миноса, Дедал решается на бегство с острова в родную Элладу.
«Небеса свободны, по ним понесемся!» — восклицает мастер и принимается творить нечто невиданно новое: крылья из воска и перьев, сделанные по подобию птичьих. Смастерив крылья, Дедал наставляет своего сына Икара о том, как следует лететь с их помощью:
«Будь мне послушен, Икар: коль ниже ты путь свой направишь, крылья вода отягчит; коль выше — огонь обожжет их. Посередине лети!».
Дедал и Икар успешно покидают Крит, и когда они пролетают над другими островами, люди принимают их за невиданных Божеств. Окрыленный и воодушевленный Икар нарушает наказ отца держаться в середине пространства и, заигравшись, круто возносится к солнцу. Огненный диск Аполлона обжигает его крылья и растапливает воск, скрепляющий перья. И Икар падает в море. История сына великого ремесленника весьма показательна.
Пауль Рубенс «Падение Икара»
Во-первых, она акцентирует то, что люди принадлежат срединному миру.
Дедал даже в полете наставляет сына держаться в середине пространства, не опускаться к воде — гипохтоническому уровню; и не возноситься чрезмерно к ураническому солнцу.
Во-вторых, солнце для греков — это лик Аполлона. Неоплатоники трактовали греческое имя Аполлона как Ἀ-πόλλων, «не-многий», а значит Единый.
Трагический случай Икара показывает нам, как зачарованность искусственными крыльями, — которые вполне уместны и работают в мире людей, если они не переступают пределов, — приводит человека в посягательство на чрезмерность и к слепой попытке возвыситься до самого солнца Аполлона. Не искусственные крылья возносят к Божествам, но экстатическая окрыленность ума и духа.
В человеке есть Божественный потенциал, который не в состоянии раскрыть никакая техника, так как она глубоко укоренена в хтонических глубинах. В некотором смысле, человек восходит к Единому обнаженным, — то есть очищенным от материальных аберраций и привязанностей. Иллюзорное могущество техники таит в себе обман и, очаровавшись ею, человечество платит опалёнными крыльями и могилой в глубине вод.
Третья фигура переносит нас в Средневековье.
Легенды о докторе Иоганне Фаусте переросли образ реального человека уже в эпоху Реформации, став частью германской культуры того времени, часто упоминавшейся у разных авторов. Но свою законченную и наиболее известную форму история Фауста обрела у Иоганна Вольфганга фон Гёте, став для него opus magnum всего творчества.
В Фаусте отражается и сам Гёте, как человек, выражающий свою эпоху и ее противоречия. Как и сам Иоганн, ученый Фауст одновременно увлечен прогрессом, строгими науками и новой картиной мира, — но в то же время он сведущ в алхимии, знаток гримуаров и даже практикует теургическую магию инвокаций. Так он соотносится с парадигмой «розенкрейцеровского просвещения» Фрэнсис Йейтс, описывающей присущий отцам естественных наук и Модерна дуализм интересов и стремлений; состояние перехода или разрыва между «оккультно-мистическим Возрождением» и секулярно-рациональным Модерном.
История Фауста иллюстрирует финальное освобождение человека от ностальгии по прошлому и его окончательное становление на сторону Нового времени. В начале гётевского «Фауста» доктор изображен пресытившимся знанием человеком, которого мало что радует. В очередном порыве преодоления апатии, Фауст берется за перевод Нового Завета на немецкий язык, и в этом фрагменте полноценно раскрываются изменения мышления и мировоззрения человека эпохи Просвещения.
В духе деизма натурфилософии, Фауст начинает не просто переводить писание, но исправлять его в духе времени.
«В начале было Слово». С первых строк
Загадка. Так ли понял я намек?
Ведь я так высоко не ставлю слова,
Чтоб думать, что оно всему основа.
«В начале мысль была». Вот перевод.
Он ближе этот стих передает.
Подумаю, однако, чтобы сразу
Не погубить работы первой фразой.
Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?
«Была в начале сила». Вот в чем суть.
Но после небольшого колебанья
Я отклоняю это толкованье.
Я был опять, как вижу, с толку сбит:
«В начале было дело», — стих гласит.
В этом отрывке отражается смещение восприятия священного, в данном случае в контексте христианства, от философского и жреческого слова и мыслей к активной «воинской» силе и, наконец, к сугубо ремесленному делу.
Толкование Фауста несет отзвуки первых шагов гештальта Рабочего Эрнста Юнгера, захваченного делами производства и интерпретирующего через это все остальное. От дальнейшего перевода писания доктора отвлекает навязчивый дух, следуя советам которого, Фауст приглашает явиться самого Мефистофеля. В этой фигуре у Гёте изображен дьявол, но и он несет на себе отпечаток просвещения. Он входит в комнату, одетый как студент. Он скользок и не столь всемогущ и неудержим, как некоторые из титанов. В «Фаусте» Гёте Мефистофель наиболее близок к человеку и выступает как завершенный дубль самого доктора.
Себя же Мефистофель представляет так:
Я дух, всегда привыкший отрицать.
И с основаньем: ничего не надо.
Нет в мире вещи, стоящей пощады,
Творенье не годится никуда.
Итак, я то, что ваша мысль связала
С понятьем разрушенья, зла, вреда.
Вот прирожденное мое начало,
Моя среда.
Мефистофель предстает как воплощение нигилизма, ведь «дух, всегда привыкший отрицать» говорит нам о незавершенности отрицания в какой-то момент, о бесконечном процессе отрицания и отрицания, опять и опять, о вечном «нет». Здесь дьявол зеркально отражает тот же титанизм становления, но в процессе «ничтожествления сущего», приведения его к небытию.
Joseph Kay «Фауст и Мефистофель»
Мефистофель предлагает Фаусту сделку, согласно которой «дух» обещает Фаусту исполнение всех его желаний, которые отличаются от грез обычных людей. Но условие в сделке — играть в эту игру вечно. Фауст и Мефистофель договариваются, что смерть настигнет доктора на пике славы, если он воскликнет «мгновение, остановись!». Злой гений нигилизма не знает пауз и остановок. Это Божества пребывают в вечности над временем, над миром становления. Человек же, замерев на миг, уничтожается потоком ниспадающего в бездну времени.
Связь Мефистофеля с Новым временем подчеркивается и тем, что, изменив облик, он наставляет случайно заглянувшего к Фаусту студента в том, как постигать науки и одновременно объясняет, насколько в целом это пустое занятие. В завершение беседы он оставляет жаждущему знаний студенту автограф в альбоме, цитату из книги «Бытия»: «И вы будете как боги, знающие добро и зло». Мефистофель отождествляет науку Просвещения с яблоком эдемского змея. Фауст и дьявол пускаются в странствия по краям, странам и эпохам, встречая на пути людей, мифических существ, Божеств, демонов, императоров и царей. В ходе странствия Фауст теряет свое благородство, за которое его почитали обычные люди в начале повествования, пускаясь в обман, прелюбодеяние, ложь и так далее.
В конце драмы перед нами предстает уже современный Фауст, и так он говорит о себе:
Не в славе суть. Мои желания —
Власть, собственность, преобладанье.
Моё стремленье — дело, труд.
Фауст уже одержим чистым действием и реализацией воли к власти и собственности, вполне в духе протестантской этики капитализма. Он называет себя уже не подобием Божества, но царем природы. Отринув стремление избавиться от скуки в порыве к Богу, он остается в стихии материи. Смешение позитивной и негативной воль разрешается победой последней.
Доктор закрывается от бытия, и с этого начинается скорый путь к его гибели. Фауста охватывает вполне промышленная идея покорения сил природы. Наблюдая за приливом и отливом волн, «бесполезной тратой сил», в нем берег голос дух Arbeiter`а:
И тут вопрос простейший самый:
Как ни свиреп воды напор,
Она, смиривши нрав упрямый,
Должна затечь в любую яму
И обогнуть любой бугор.
И я решил: построив гать,
Валы насыпав и плотины,
Любой ценою у пучины
Кусок земли отвоевать.
Вот чем я занят. Помоги
Мне сделать первые шаги.
Так обращается он к Мефистофелю. Провернув авантюру, Фауст получает себе прибрежные земли, где разворачивает грандиозную стройку и переделывает берега. Слуги Мефистофеля лемуры (образ которых Эрнст Юнгер использовал в своих книгах для описания сотрудников гестапо и СС) возводят огромный дворец, осушают болота и строят плотину. Звуки лопат и вид толп рабочих приводят Фауста в восторг, — в то время как Мефистофель уже отдал приказ рыть ему могилу. Глядя на свои достижения, Фауст произносит последний дифирамб человеку, свободному от всего и способному своей волей добиться счастья на земле.
И, пожелав остановить мгновение, Фауст падает замертво. В «Фаусте» ангелы, по дозволению Бога, спасают его душу от Мефистофеля. Тем самым Гете в драме отражает дух времени и создает одно из известнейших противоречий в литературе. За заслуги как рабочего, желавшего облагородить человека волей и свободой, ангелы спасают его от дьявола. Немыслимая подмена греха добродетелью у Гете санкционирована Богом деизма и рационализма. Фактически, проиграв спор за душу Фауста, Мефистофель выиграл себе все человечество.
Человек стремился стать Божеством, но удовлетворился быть царем природы. Негативное влияние побеждает, открывая путь Модерну и его стратегиям. Но современный фаустианский человек еще не совсем последний. Несмотря на его богоборчество и прогрессизм, он грезит большими проектами, преображением мира природы согласно его воле, пусть и титанической. Это является соразмерной антитезой божественному преображению. Фауст еще борется со скукой, пытается вдохновить свое бытие инженерными проектами.
Говоря о современном человеке XXI века, мы можем признать, что он во многом растерял дух Фауста и его страсть. Последние глобальные проекты человечества, во многом подпитанные рабочей идеологией социализма и собственничеством капитализма, закончились с первичным освоением космоса. Далее человек постепенно отступает назад от глобальных проектов к локальным заботам жизненного мира. Даже реликты космической программы уже обыденность. Миры медиа, виртуальности, социальных сетей и интернета вещей сегодня важнее, мощнее и более значимы, чем идеалы второй классической промышленной революции. Активная негативная воля распадается на негативное безволие.
Постсовременный человек это уставший Фауст. Он не умер, но скука победила его. Рутина повседневных операций, обмена сообщениями, интернет серфинга и потребление знаков составляют его привычный и уютный, бессмысленный мир, как бесконечный поток ленты новостей, фотографий, обрывок цитат и репостов.
Оглядываясь назад, мы не можем представить, чтобы Фауст отказался от своего замысла, инженерного и по-своему воинственного преображения природы, в пользу новой серии сериала или воскликнул бы «Остановись, мгновение!», когда его фотографии или пост в социальной сети собрали бы тысячу лайков. Это немыслимо и не соответствует его масштабу, но полностью комплементарно последнему человечеству, которое выигрывает и наследует Мефистофель. Воплощением вечного духа отрицания становится бесконечный поток социальных сетей и медиа, бесконечная генерация AI-слопов.
Фаустианский дух неутомимого стремления к познанию и преобразованию стал своего рода архетипом человека Модерна, обращающего всё сущее в подручное сырье. Это прекрасно описано у Освальда Шпенглера в «Закате Европы»:
«Крестьянин, ремесленник и даже купец оказались вдруг чем-то малозначительным рядом с тремя фигурами, которых вывела на свет и воспитала машина на пути своего развития: предпринимателем, инженером, фабричным рабочим. Из этой небольшой ветви ремесла — перерабатывающей экономики в одной этой культуре, и ни в какой другой, — выросло могучее дерево, отбрасывающее свою тень на все прочие занятия: мир экономики машинной индустрии. <…> Он принуждает к повиновению как предпринимателей, так и фабричных рабочих. Оба они рабы, а не повелители машины, лишь теперь раскрывающей свою дьявольскую тайную власть».
Типаж просвещенного креатора, инженера и знатока наук, преобразующего мир и двигающего прогресс, настолько глубоко проник в разум европейского человека, что даже сегодня различного рода консерваторы и некоторые европейские «Новые Правые» и традиционалисты, правые антиглобалисты и даже такие пародии, как виртуальное движение Alt-Right, стремятся сохранить этот образ и как-то его возродить.
Воспевание машин и слияния человека с автоматами встречается уже в итальянском футуризме Томазо Маринетти, и в целом является общей чертой одержимости техникой в эстетике и культуре раннего XX века. Продолжение этой линии и апологию фаустианского духа предлагает бывший ученик Алена де Бенуа, ренегат Гийом Фай — теоретик направления археофутуризма. Предлагающий «оседлать зверя техники» и утвердить компромисс между традиционными ценностями и античным пониманием технэ с одной стороны, — и современной техникой, трансгуманизмом и футуризмом с другой. В этом же ключе работают и его эпигоны Джейсон Реза Джорджиани и Константин фон Хоффмайстер, эксплуатирующие пошлую эстетику pulp fiction horror 1970-1990гг., правый web-punk&waporvawe и «эзотерическую метаполитику». В этом же русле и недавние призывы Александра Дугина к «ретрофутуризму», созданию «православного ИИ» и прочему «техно-традиционному суверенитету».
Невозможность всех этих химерических иллюзий мы подробно обосновали и деконструировали в нашей работе «Tradition and Future Shock: Visions of a Future that Isn’t Ours»*.
Отсутствие последовательности и должной глубины рефлексии относительно собственной истории и эволюции, не позволяет обобщенным «Новым правым» поставить под сомнение ни дух Фауста, ни положительную роль Прометея. Отсюда проистекает очевидный факт, что современный консерватизм (как термин, явление и без того чрезвычайно эфемерное) укоренен в парадигме Модерна и не может перешагнуть ее, сделать на один фундаментальный шаг больше, к большей последовательности и аутентичности в деле отстаивания интересов и ценностей мира Традиции.
Современные правые справедливо упрекают, разоблачают и борются с абсолютными адептами социального прогрессизма, культурными марксистами, левыми, феминистской эпистемой и, частично с пропагандистами технической сингулярности. Но при этом их позитивная программа де-факто означает не преодоление дискурса Модерна и прогресса, но лишь отказ и возврат на более ранние позиции внутри все той же линейно-прогрессистской парадигмы. То, что не нравится и современным традиционалистам, и правым консерваторам, по сути, является преломлением все тех же прометеевских и фаустианских устремлений и установок, но уже в иных плоскостях. Вспомним, что Прометей был образцовой фигурой для всех трех политических теорий Модерна.
Это можно сравнить с лучом света, который, попадая в призму, рассеивается на широкий спектр оттенков. Поэтому призывы отказаться, например, от радикального социального конструктивизма, гендерной теории и культурного марксизма в социальной сфере и ценностях — воспринимаются хорошо. Но при этом предлагается всячески акцентировать и поддерживать научно-технический прогресс, техно-утопическую ахинею Илона Маска или откровенную диктатуру Питера Тиля, Palantir или Китая.
Итоговая ситуация складывается в не более, чем противоречивый откат и компромисс, который вновь вернется на круги своя ввиду неизбежности и необратимости прогресса, который всегда затрагивает и аффектирует все сферы человеческой жизни. Стоит напомнить, что Фауст заключил сделку с дьяволом, что должно быть особенно актуально для тех консерваторов, которые считают себя поборниками христианских ценностей. Тот же «эсхатологическо-консервативный» Иран был в лидерах по операциям по смене пола и в пластической хирургии; когда техника «нейтрально» предлагает возможности и решения — ценности консерваторов всегда становятся гибкими.
С точки зрения классической Античности и языческих традиций, здесь мы имеем дело с титанических богоборчеством, разнузданным хюбрисом. Иначе говоря, казус Фауста и Прометея — сходится к ключевому вопросу: Божества или титаны, священное или Gestell, отрицание или капитуляция.
Большая проблема для Европы, собственными руками открывшей ящик Пандоры.
Евгений Нечкасов
*книга издавалась только на английском языке и только в печатном виде.
