«Можно ли, оставаясь на Корабле, в то же самое время сохранять способность принимать собственные решения, что означает — не терять своих корней, укрепляя их связь с первоначалом? Это и есть подлинный вопрос нашего существования»
— Эрнст Юнгер.
Перефразируя цитату Юнгера, с которой я решил начать эту рецензию, мне нужно донести, что под Кораблем он подразумевал отчасти и ту структуру, которую Теодор Качински обозначил как Систему — то есть неконтролируемый процесс развития технологий.
Деятельность Евгения Нечкасова за последние годы оставляет довольно определённое впечатление о том, что Евгений в своих статьях, работах, книгах и т. д. развивает и создает конструкцию, которую можно обозначить как некую высококачественную конспирологическую теорию. Хотя и совершенно не ту, которую мы привыкли наблюдать за последние десятилетия, сформированную некими сектантами, фанатиками заговоров масонов, «серых» и прочих. Конечно, Евгений пишет далеко не об этом; мысль и та теория, которую поэтапно выстраивает автор, можно сказать, конспирология старого порядка. Это серьезная метафизическая и теологическая теория, и такие модели древние выстраивали в Античности, Средневековье и Возрождении. Идея автора располагается совершенно в иных плоскостях: некий «заговор» разливается не в земном пространстве, но исторгается из самих хтонических глубин тартара, если позволите. Эта конспирология витает среди темных духов, злых гномов и необузданно жадных троллей. Ведь Евгений наблюдает в технологии, а именно в ее неконтролируемом людьми процессе, ту Систему, о которой говорил Качински. И именно этот процесс и отсутствие контроля мы можем прочесть как заговор — Заговор титанов, судьбу титанизма. Безусловно, автор — не первый, кто начал выстраивать и отчетливо обозначать ряд странных совпадений в окружающей нас действительности. Эта идея присутствует у множества консервативных мыслителей, ее можно найти даже у Фридриха Ницше и Мартина Хайдеггера. В принципе напрямую об этом писал Фридрих Георг Юнгер.
Важным тут является то, что Евгений в некотором смысле одухотворяет или же наделяет в своей конструкции интеллектуальной жизнью и некоторым планом, судьбой тот механизм, который охватывает все в технике; Качински аккуратно обозначил это термином «Система» в своем знаменитом манифесте. Теодор, конечно, не дает такой характеристики прямо, но читая манифест, у читателя вполне закономерно возникает отчетливое ощущение, что Система — это нечто, захватившее мир, погрузившее, вобравшее его весь в себя и создавшее такое представление, породившее такую идею, что процесс развития технологий и его изменение не может быть контролируем, будто бы так было всегда. Посему изобретения перестали поддаваться какому бы то ни было надзору, технические новшества перестали ограничиваться. Они стали неконтролируемы (ведь адепты прогрессивного язычества совершенно не задумываются, почему такие технологии, как, например, антикитерский механизм, не пережил античность и не возымел «развития»), тем самым, система наконец замкнулась, и появилась такая вещь, как «изобретательство», которой доселе в принципе не было в том виде, в которой мы ее знаем сейчас. Мы же видели исторически, когда многие изобретатели уничтожали свои изобретения или чертежи к ним, что вызывает ныне шок не то что у прогрессиста, но и у рядового обывателя (например, действия Николы Теслы).
Конечно, сам Качински не видел в Системе нечто «одухотворенное», скорее, из-за своих атеистических воззрений он был неспособен обратить внимание или заметить, что Система чем-то может быть заинтересована, что перед Системой, вероятно, стоит некая задача, которая неподвластна человеческому обмышлению целиком. Мне видится отчетливо, что Теодор, описывая свою концепцию, хотя и не прямо, но говорит о Системе, как о брошенном на самотек стихийном явлении, но которое при этом, по какой-то неведомой для него причине, несет энигматический заряд, который очень тонко укрывает от человека то, что технологические изменения могут поддаваться контролю, исходя из любых человеческих задач. Где задачу ставит не система, но сам человек. Технологический процесс контролируем, Система же контролю не поддается, так же, как и любое иное стихийное бедствие. Это важнейший элемент в идее Теодора Качински.
Евгений Нечкасов же обращает внимание свое и читателя на то, что Система не поддается нашему контролю, потому что именно за этой энигматикой сокрыты титанизм и реализация победной войны с Божествами за срединный мир. Это важный элемент, раскрывающий, прежде всего, его как язычника-одиниста, ведь для нас стихийные бедствия скорее связаны с нарушением божественного порядка, а нарушителями выступают чаще всего именно хтонические существа, обычно отвечающие за стихийное бедствие.
Система — это стихийное бедствие, это важный вывод, к которому привела меня книга «Традиция и Футуршок», и здесь уже даже не столь важны мои религиозные предпочтения.
Возвращаясь к автору, все его построение, безусловно, выстраивается вокруг отчетливой дихотомии германо-скандинавской традиции, конфликта Божеств и Турсов. Хотя и с другой стороны можно предположить, что мы выходим за пределы идеи монизма, где мы отрицаем некое единство манифестации божественного в сущее. В то же время можно хлестко заметить, что так же, как Боги находятся везде, они находятся и нигде. Естественно, в других своих работах Евгений отчетливо обнажает монистическую модель в германской религии.
Конечно, концентрация мысли вокруг Системы, которая существует в традиционалистическом дискурсе последние десятилетия, интерпретации того, что есть технологии, мы можем обозначить как некую зацикленность на этой структуре. На моем собственном опыте, из общения с молодыми, юными или, скорее, даже начинающими традиционалистами, которые заинтересовались этой философией, могу заметить, что большая часть находится под серьезным впечатлением и полаганием того, что наша основополагающая идея близка неким неолуддитам: где мы чаем за Традицию, некую жизнь без технологии, без электричества, без газового или центрального отопления, очистительных сооружений. Безусловно, это самая что ни на есть ошибка, ведь акведуки, канализации, различные механизмы и прочие элементы быта использовались еще в античности. Даже пресловутая цифровая технология была придумана примерно 300 лет назад. Все, что мы имеем сейчас, опирается на шаткий миф о прогрессе, так как большая часть комфортабельных условий была дарована человеку еще в стародавние времена, поменялись лишь упаковки, смыслы же подверглись малым изменениям. Соответственно, «отсутствие технологии = традиционность» — есть глубокое заблуждение начинающего традиционалиста. Отчасти, возможно, неполное штудирование вскользь работ самого Евгения может быть повинно во взращивании подобных заблуждений. Все-таки в этом критическом замечании мне хотелось бы сказать, что эта технологическая зацикленность создает некоторое замутнение вокруг сокрытых причин упадка. Мы не Качински и не абстрактные экофашисты, которые видят в современности регресс лишь из-за Системы. На мой взгляд, традиционалисты должны видеть немного иное — именно постоянный процесс десакрализации, постоянный процесс центробежности, где в центре нуминозное, постоянный процесс отказа от обычаев, от традиции, от укореннености на земле и обращения взора к небу, отрицание священности всего сущего как проявления божественного. Именно это приводит к тому результату, к которому мы пришли и идем. Технология — лишь сопутствующее выражение этой десакрализации мира.
Мы как язычники-традиционалисты должны четко понять, что есть заколдованный мир, и открыться ему всем своим существом. Мы должны принять как данность, что поэтический дар наших предков возводил сложнейшие архитектурные сооружения древности, что сложные магические заговоры наносили высокоточные изображения местности на камни, которые предки могли узреть лишь в магическом полете, что многие артефакты, которые даже в наши дни с текущими технологиями воспроизвести невозможно, — все это продукты заколдованного мира, который находится прямо рядом с нами. И позитивистская наука этого никогда не объяснит.
К сожалению, да, мы сконцентрированы на технике, хотя это лишь побочное явление. Человек, уходя от заколдованного, священного мира создает и пытается воспроизводить никчемные костыли, суррогаты. Техника — лишь суррогат колдовства.
Мир расколдован, и именно об этом книга «Традиция и Футуршок». Это крик, и он надрывен, он о том, до какой степени мир, собственно, и возможно расколдовать, и что пределов мы даже не способны узреть. Важно помнить, Евгений все же критикует технику не от того, что сама по себе техника, без Системы, плохая, не от того, что отсутствие технологии = Традиция, а лишь потому, что техника — это суррогатная замена заколдованному миру. Техника совершенно безжизненна и мертва, хотя и обладает своей определенной судьбой, как и любое живое и ожившее в подлунном мире.
Также в своей работе Евгений довольно хорошо рассматривает проблематику Постмодерна. Об этом стоит сказать несколько вещей. В первую очередь книга ясно постулирует о том, что концепция Постмодерна довольно понятным образом рушится. Постмодерн преподносит себя как некая идея, как тот режим, который имеет под собой, в себе и выпуская из себя, — лучше даже сказать изрыгая, — предельно плюральную позицию. Но этот плюрализм обманчив, ведь он выстраивается лишь изнутри парадигмы Постмодерна, тем самым постмодерн теряется в самом себе. Ведь он для самого себя же выступает от лица всего обозримого опыта мысли, но в итоге единственный актор его опыта — это слизь, которую так часто можно наблюдать в текстах постмодернистов. Единственные голоса, которые лучше, вероятно, назвать бурлением, тягучестью, шипением, — словно бульканье Соляриса в произведении Станислава Лема. Чего хочет слизь? Наверное, второй по значимости вопрос, который задает и предлагает нам обсудить Евгений.
Вероятно, слизь, в своем совсем извращенном восприятии, желает освобождения от сакрального центра. Это доведенный до предела центробежный режим, который узрел свободу лишь в забвении человека. Также один из важнейших вопросов, возникающих при послевкусии от книги «Традиция и Футуршок»: сколь сильно технологии сливаются со слизью? Получаем ли мы ту странную фигуру Т-1000 из мимикрирующего полисплава, прозванного в народе «жидким терминатором», заснятым в знаменитом сиквеле фантастического боевика «Терминатор 2: Судный день» Джеймса Кэменрона? Сколь слизь единодушна с Системой?
Идея тотального уничтожения ради плюральности, которая сквозит из идей постмодернистов, — все это, конечно, есть лишь отвлечение внимания от подлинных проблем. В самом деле, посмодернизм лишает и обманывает сам себя тем, что говорит голосами всего зафиксированного опыта мышления. Это маскировка в попытке потерять саму парадигму как временную структуру, но главная задача в ней — потерять самого человека. Самое же интересное во всем этом то, что «весь опыт», от чьего лица выстраивается полемика, крайне ограничен узким кругом различных меньшинств: социальных, сексуальных, этнических, первертных и прочих. На этом «опыт» ограничивается, ставится бессмысленная точка, никаких иных знаков. Точка. Ризоматическая структура сети, вытекающая и охватывающая собой цифровое пространство, неспособна никоим образом ответить внутреннему желанию. Тем самым мы натыкаемся на некий зазор: зазор времени, зазор жажды, зазор чувствования, который оставляет эту парадигму безоружной относительно нас как людей; ведь неозверь не способен искать выход, не способен дать полный ответ тем, кто узрел этот зазор, ведь он слеп. Неозверь прошел длинный путь расчеловечивания, это чудище — просто безликая тварь, у которой нет даже морды, — там каша; лишенное рук, ног и даже лап, — там склизкие, близкие к щупальцам отростки; лишенное голоса и даже животных возгласов, — там лишь гадкое отрыгивание, сокрытое через «голосового помощника», который постоянно маскируется под людские голоса.
Что же, если вы и ожидаете в прекрасном Постмодерне будущего чего-то иного, мне жаль вас огорчать, но иного Постмодерна ни у них, ни у нас для вас нет.
Baldr Waþissunus (ex Valdr) reiks fulkis Hláinungē, мистик, поэт.
