Коллин Клири: Бытие-в-роду (часть 1)

(часть 1 из 4)

Преамбула переводчика

Оригинальное название эссе — «Ancestral being», где слово ancestral можно перевести как «наследие», но оно также прямо отсылает к «предкам», «родичам». Оба значения важны в контексте статьи, Клири затрагивает и тему наследственности, и тему предков, наследования им и через них. Поэтому мы передаем название немного громоздким сочетанием «бытие-в-роду», которое подчеркивает генеалогическую цепь («в моем роду…»). Слово «клан» в тексте так же подчеркивает это значение у автора. Цифры в квадратных скобках — ссылки на авторские примечания и библиографию в конце статьи; текст в квадратных скобках — примечания переводчика.

 

  1. Введение

Данное эссе посвящено «онтологии индивидуальности». Теория нова, но имеет очень древние корни. «Онтология» — это раздел философии, в котором изучается бытие-как-таковое, или «бытие как бытие», как это выразил Аристотель [1]. Суть моего тезиса в том, что бытие индивидуальной личности связано с её отношениями с семьей или кланом [родом в русском языке]. Несмотря на то что мы можем говорить о связях как с живыми, так и с умершими членами семьи, я сфокусируюсь на связи индивидуума с прошлым. Другими словами, моя идея заключается в том, что индивидуальное бытие формируется тем, что наследуется. К этому можно добавить, что индивидуальность конституируется и через связь с расой или этносом, которые, в сущности, являются большой «расширенной семьей» генетически близких людей. Но, пожалуй, это будет темой для иного эссе в будущем. Здесь же аргумент включает в себя семейные или клановые отношения, в обычном конвенциональном значении слов как мы их понимаем. [Клири использует слово «clannic» вместо «clannish», которое в английском языке имеет негативные коннотации «клановой замкнутости», «семейничества»].

Разговор о бытии индивидуума — это разговор о том, кто он есть. Обычно мы думаем о человеке как о персоне, более или менее ограниченной тем пространством, которое она занимает в нашем взоре. Это определение существа как того, кто «внутри вашей кожи», по определению Алана Уоттса [Alan Watts]. Онтология индивидуальности, которую я предлагаю здесь, требует от нас переосмыслить эту простую идею и осознать, что она не имеет отношения к «здравому смыслу» [«commonsense» — базовая категория западной философии, введена Т. Ридом.], как некоторые могут предположить, но является квинтэссенцией модернистского взгляда на вещи. Если существо индивидуума связано с прошлым, тогда «Я» простирается за пределы моего ощутимого тела как в пространстве, так и во времени. Мы увидим, что приближение к сути этой идеи потребует от нас полного переосмысления не только нашего способа рассмотрения индивидуальности, но и самого концепта «реальности».

Я представлю три разных подхода к нашему вопросу. Первый — чисто философский, основанный на неогегельянской метафизике, о которой я говорил в предыдущих эссе [2]. Цель первого подхода — подготовить почву для восприятия идей, которые могут быть современными чувствительными читателями восприняты как крайне странные. Интенция первого подхода близка к словам Гурджиева из «Рассказов Вельзевула своему внуку»: «Уничтожить беспощадно и без какого-либо компромисса в мышлении и чувствах читателя верования и взгляды, уходящие в него веками, обо всем, что существует в мире» [3]. Тем читателям, которые находят этот раздел трудным или «слишком философским», мы советуем упорствовать, ибо в конце их ждет свет.

Второй подход выражает точку зрения германской традиции. Здесь я вкратце обрисую некоторые самые образные и надежные штудии, касающиеся германского отношения к прошлому и тому прошлому, которое живет в индивидууме согласно тому, что Стивен Флауэрс определил как «хамингья-фюльгья комплекс» [hamingja–fylgja complex]. Третий подход будет научным, хотя некоторые предпочтут называть его псевдонаучным, в нем я опишу теории биолога-ренегата Руперта Шелдрейка. Его теория «морфогенетических полей» дает нам правдоподобную (но и очень спорную) научную интерпретацию традиционных германских представлений о наследуемости хамингьи и фюльгьи.

Ни научный, ни философский подходы не предлагаются как «валидация» германской традиции, которая представлена здесь как источник истины в самой себе и по праву. Более того, каждый из трех подходов также истинен, и они исключают друг друга. Точка, в которой все три подхода «согласны» — вот что я нахожу безусловно значительным. Данное эссе заканчивается некоторыми рефлексиями о том, как распознание нашего кланового или родового бытия формировало представления наших предков о жизни и себе и как это должно формировать нас.

 

  1. Метафизика

Всё связано со всем остальным. Это пункт, с которого мы начнем. Это одно из базовых положений философии неогегельянства, и его легко понять.

Возьмите любой объект рядом с вами и начните рассматривать его отношение к другим вещам. Возможно, это будет кофейная чашка. Во-первых, это ваша чашка — это одно из отношений. И она, очевидно, относится к блюдцу, на котором стоит. И к жидкости, которая в ней содержится, — для этого она была создана. Ваш кофе прибыл из Кении, следовательно, чашка имеет отношение к Кении, к Африке и африканцам, которые собрали этот кофе. Ваша чашка керамическая, значит, она имеет далекое отношение к Китаю. И к Марко Поло, который первым из европейцев упомянул керамику в записях. Вы купили чашку в Сан-Франциско, значит, она связана и с этим местом тоже. Вот осколки на полу, потому что ваш пес снес хвостом чашку. Следовательно, чашка теперь имеет отношение к собаке, а также к Германии, потому что это была немецкая овчарка. Чашка имеет отношение и к волкам, чья долгая эволюция до собаки тоже является причиной осколков чаши.

Мы можем рассмотреть и негативные отношения тоже. Например, чашка керамическая, а не металлическая, поэтому она не обладает некоторыми свойствами металла (притягивать магнит, например). Чаша не сознательна, она не в курсе этих отношений, — и это дает нам некоторые причины для понимания, почему это так; почему, например, вы можете пить из неё, но не можете разговаривать с ней. Чашка не осознает, что она ваша, но не вашего соседа и так далее.

Излишне говорить, что обладая достаточными знаниями, воображением и видением, мы могли бы продолжить перечислять позитивные и негативные отношения чашки к другим вещам бесконечно. Это была бы задача, которую мы бы никогда не смогли выполнить, так как тем или иным путем чашка относится ко всему, что существует, — к каждой другой чашке, каждому человеку, каждой травинке и каждой песчинке. И каждая из этих вещей, в свою очередь, относится к чашке и ко всем другим существующим вещам. Всё, очевидно, относится ко всему остальному. Мир не похож на мешок с мячиками: разделенными и несвязанными частицами. Мир более похож на организм, где всё соединено со всем, и каждая вещь занимает своё место в целом. Мы живем в огромной сети отношений, где все вещи соединены несчетным числом путей.

Эта позиция имеет несколько интересных импликаций. Давайте сначала рассмотрим вопрос тождества отдельных вещей. Так как всё соотносится со всем остальным, а также вещь включает в себя все свои характеристики и аспекты себя самой, то, в конечном счете, бытие одной вещи включает в себя все отношения со всеми другими вещами. Другими словами, для полного знания одной вещи мы должны знать вообще всё (об этом говорил Платон).

Этот вывод выглядит весьма проблематичным, но понимание изложенного мной подхода к отношениям ставит под сомнение саму сущность вещи. Мы приучены мыслить мир как набор независимых и раздельных вещей, которые воспринимаются через пять органов чувств. Но сверх этого метафизика предполагает, что «вещи» в нашем опыте отнюдь не независимы, так как они пребывают в бесчисленном смешении зависимостей и отношений. Означает ли это, что они в некотором смысле не являются «вещами»? Но что такое «вещь» в точности? В определенном смысле это старейший вопрос философии.

Философия началась на Западе с попытки определить, что есть истина, или, иными словами, что такое реальная вещь. Интересно то, что с самого начала вообще не было философов, которые бы утверждали, что вещи — это то осязаемое, которое мы обычно называем «вещами». Фактически это было общепризнанной точкой зрения, от которой любовь к мудрости выстраивала трансцендентность. Были даны различные причины, почему «вещам» из нашего опыта не хватало сущности: они были сведены к некоей пластичной субстанции или субстанциям (к четырем элементам), из которых они были созданы и которые переживали их; они были «копиями» идеальных объектов, из которых они черпали свое бытие и которые переживали их; они были составлены из крошечных невидимых вещей (атомов), которые были реальными, потому что они снова пережили «вещи», сделанные из них. Они были изменчивыми и несовершенными, и поэтому их бытие было иллюзорным, так как что подлинные вещи недвижимы и совершенны, и т. д.

Эти трактовки идеи «сущности» идут от Фалеса к Платону и были в некоторой степени «синтезированы» в «Метафизике» Аристотеля, который впервые выразил, что проблема, о которой идет речь, является именно проблемой «сущего» (в греческом слово «усия» [ousia], которое обычно переводится как «субстанция»).

Какими бы ни были различия между этими позициями, мы можем видеть, что они разделяют определенные предположения о сущем: то, что истинно, несводимо к чему-то другому, неизменно, совершенно, вечно, а также абсолютно самодостаточно и независимо (его бытие не зависит от чего-либо). Проблема сущности интерпретируется на протяжении всей истории философии, и действительно, можно сказать, что это не только отправная точка философии, но и ее центральная тема. Проблема сущности была решена Гегелем (с небольшой помощью Спинозы).

Изложим суть кратко: Гегель показал, что на есть уровень восприятия, где кажется будто (подлинных) вещей нет вообще. Это тот вывод, к которому читатель уже и сам подошел. Как после этого возможно быть несводимым, неизменным, совершенным, вечным и абсолютно самодостаточным? Как мы уже видели и как Гегель замечательно подчеркивает, всё соотнесено со всем остальным; всё зависимо от мириад других вещей; каждая вещь есть пересечение огромной сети отношений. Но, по правде говоря, это означает что на самом деле вселенная едина или целостна [в оригинале whole, откуда – холизм, целостность]. «Всё соотнесено со всем остальным» означает, что всё соединено со всем остальным: Единое из многого. И это, возможно, центральное положение философии Гегеля.

Единственное, что соответствует всем упомянутым характеристикам «сущности» — это сама Вселенная, рассматриваемая как единое и целое. Она несводима к чему-либо и абсолютно независима от чего-либо, потому что ничего [более] нет. Она совершенна (в ней нет нужды) и содержит в себе всё. Действительно, она бесконечна, потому что нет ничего, что бы её ограничило (сделало её конечной). И в целом, наконец, она неизменна и вечна: изменения проявляются внутри неё, и сама по себе она является всего лишь органической совокупностью всех процессов, всех изменений и всех отношений. Таким образом, в некотором смысле целое-в-себе не изменяется в своей непрерывной цикличности. Как говорил Гераклит о мире: «Меняясь, он покоится» (недаром он был известен как «Загадочный»).

Целое для Гегеля — это «Абсолют» (представленный в религиях как «Бог» — эта деталь не должна сбивать нас с толку). Далее, «истина это целое», говорит нам Гегель в «Феноменологии духа». Знание целого и есть та «мудрость», которую ищут философы («любящие мудрость»), — эта истина была понятой ещё задолго до Гегеля, её можно обнаружить уже у Платона. Гегель соотносит «знание целого» с «абсолютным знанием», подразумевая знание Абсолюта. Они означают одно. Однако эта идея о знании, которое ищут философы, остается крайне загадочной и неуловимой.

Как именно мы можем знать целое? Можем ли мы «определить» это? Классический подход к дефиниции заключается в определении принадлежности вещи к высшему классу или роду; из этого более высокого порядка следуют характеристики, которые выделяют эту вещь из потока других. Но целое/вселенная/единое/Абсолют (как это ни назови) не принадлежит к более высокому роду: есть только единственное целое, которое охватывает все рода, классы и индивидуальности. Оно, откровенно говоря, не может быть определено. Целое нельзя сравнить с чем-то ещё, потому что, ещё раз, – его не с чем сравнивать. Все сравнения свершаются между вещами внутри целого. Сомнительно даже то, что наши языки вообще способны говорить о целом; так как они созданы для операций с объектами и ситуаций внутри целого, но не для работы с самим целым.

Наши предки также воспринимали мир как единое и видели всё связанным со всем остальным, хотя подробная аргументация этого тезиса выходит за рамки данного эссе. В некоторой мере философию Гегеля можно понять как современное переложение очень древних воззрений. Между прочим, следует признать, что это метафизика, которая подчеркивает «соответствия» и «симпатии» [в значении «влечения», «расположения»] в природе, что было в центре внимания языческого, политеистического мировоззрения (которое успешно выжило в эпоху христианства). «Мудрость» заключается в каком-то знании всех этих отношений, того, как все вещи сходятся вместе в едином. Обладать этим тотальным знанием — значит знать всё, что есть, было и когда-либо будет [4].

В моем эссе «Что такое Одинизм?» я писал следующее: «Это необычно, что верховный бог германских народов принципиально характеризуется как искатель мудрости. Один, по сути, есть философ в буквальном значении – любящий мудрость». И мудрость, ещё раз, классически понимается как «знание целого» [5]. Один и одинист стяжают абсолютное знание. Да, мы всё ещё имеем дело с загадкой: как или каким образом это знание вообще возможно. Это наводит на мысль, что оно под силу только богу, но такое ограничение неприемлемо для одиниста (который подлинно стремится быть богом; быть Одином). Могут ли руны, добытые Одином через его само-жертвоприношение на Мировом Древе, быть символическим языком, который дает нам эзотерический доступ к целому? Я уже предполагал нечто подобное [6], и я ещё вернусь к этой идее в других эссе.

Как я уже говорил, знание целого должно дать нам и знание отдельного, подлинной вещи или существующего индивидуума. Но это также должно нас отсылать к тому, что все существует внутри целого: всё, во что «здравый смысл» верит как в «вещи» или «индивидуальности». Первый и самый фундаментальный путь, который открывается нам из знания целого и позволяет говорить о «вещах», заключается в инверсии общепринятых стратегий рассуждений, которая является ведущей характеристикой философии в целом. Для здравого смысла «целое» есть нечто «абстрактное», тогда как вещи внутри целого (люди, деревья, камни, инфузории-парамеции и т. д.) представляются ясными и реальными. Но в понятиях метафизики, которую я здесь изложил, на самом деле целое является единственно и подлинно реальным, в то время как то, что здравый смысл зовет «реальным» является абстракцией от целого. Другими словами, согласно здравому смыслу только «индивид» обладает бытием и может быть познан как встроенный в систему отношений, которая есть целое. Схватывая «вещи» как реальные и единичные, здравый смысл исключает их из общего, более широкого контекста, из которого они черпают бытие и значение. Кратко говоря, истина заключается в том, чтобы перевернуть здравый смысл: «вещи» в нашем опыте и восприятии являются абстракциями, тогда как целое, которое является объектом философского знания, единственно реально.

Все, что я сказал о «вещах» в нашем опыте и восприятии, разумеется, применимо и к нам в полной мере: к тому, кого мы мыслим как индивидуумов. В конечном счете, чтобы понять отдельное человеческое существо, необходимо понять все окружающие его связи и отношения в целом. Однако, для данного эссе, я сознательно сосредоточусь на отношении человеческого индивида к малому целому внутри всеобщего целого: к предкам, клановому целому, частью которого он является.

 

  1. Время и бытие

Бытие человеческого индивида в широком смысле конституировано через прошлое: через тех, кто был здесь и ушел до него. Я есть как результат бесчисленного количества событий, предшествовавших мне. Мир, который я воспринимаю своим, сотворен не мной, и мои мнения, через которые я определяю себя, тоже созданы не мной. Я долженствую всему, что прошло до меня. Это является очевидным во многих смыслах. Например, каждый индивид может быть рассмотрен как продукт истории или мы можем увидеть в каждом индивидууме кульминацию всей истории. Это будет одним и тем же. Однако, в данном эссе мы сосредоточимся на том прошлом, что живет внутри каждого из нас, в той форме, которую я буду называть «одушевляющее наследование».

Я хочу избежать ограничений при использовании термина «генетическая наследственность», так как то, о чем я говорю, также включает её в себя. И «генетическая наследственность» в целом неплохое начало. Если читатель обладает некоторыми познаниями о том, как наши тела и разум «детерминированы» генами, то он сразу же увидит истинность того, что мы ранее определили как прошлое, что «живет внутри нас». (Некоторые из лучших примеров на эту тему связаны с исследованиями близнецов, о чем я коротко скажу в заключительной части эссе). Наше физическое и психическое существование несет в себе буквальные следы физического и психического существования нашего рода, что был до нас.

Но тема, о которой мы говорим, не может быть целиком сведена к генетике. Есть резон быть открытым к самым разным способам воплощения веры наших предков в то, что мы несем в себе их наследие. Они поняли это через идею фюльгьи (fylgja), о чем я буду рассуждать значительно позже. На данный момент я просто скажу, что было бы грубым искажением понять фюльгью просто как способ, которым наши предки понимали вещи до того, как получили доступ к генетике. В разговор об «одушевляющем наследии» мы включаем все факторы, которые формируют нас, и я бы поспорил с тем, что они ограничиваются только генетикой. В этой концепции «одушевляющего наследия» я выделяю как часть концепцию души (психе) Аристотеля, то, что воплощено в форме или дает форму телу. (И говоря о множестве «душ», которые формируют нас, он был не так далек от понимания «души» нашими северными предками.)

Очевидно, что индивидуальное бытие есть точка пересечения прошлого и будущего:

 

Прошлое <———Х ———> Будущее

 

Как я уже сказал, я есть результат того, что было ранее, во многих смыслах. Во мне живут следы бытия тех, кто существовал до меня. Но предо мной раскрывается будущее, и моё существование связано с ним в том числе. В значительной степени я проживаю жизнь в ожидании будущего. Я принимаю решения на основе того, что будущее может, должно и не должно преподнести. Общества также принимают решения на основе ожиданий от будущего.

Вдобавок, мы должны рассмотреть роль потомков в концептуализации будущего. Мы суть продолжение прошлого, продолжение нашей семьи или клана, и мы видим наших детей как продолжение нас самих. Мы даем часть нашего бытия нашим детям; часть нас живет в них. Если у меня есть ребенок, то включается отношение «быть отцом». Это не означает лишь принятие новой роли — это является фундаментальным изменением моего бытия. Часть моего бытия теперь вынесена вовне, в другого: Я есть в своем ребенке. Моё собственное бытие теперь смешано с другим, который теперь есть часть моего естества. Вот почему родители так много вкладывают в своих детей, и вот почему потеря ребенка является сокрушительным событием. Дети суть часть бытия родителей и обещание, что это бытие будет продолжено в будущее.

Мы видим, что рассматривая сущность индивида — кто он есть, мы нашли, её связь с прошлым и будущим многими путями. Но если мы рассматриваем тот путь, которым индивид связан с кланом, то здесь видим ещё одно измерение, которое следует сделать понятным. В условия того, кто я есть, также входит моё отношение к «большой семье». В широком смысле это включает мои отношения внутри моего этноса. В более узком смысле речь идет о моих отношениях с членами моего клана — родителями и детьми: братьями и сестрами, дядями и тетями, кузинами и т. д. Старшие предки, пока они живы, являются важными аспектами нашего бытия, которое связано с прошлым. Они пришли в жизнь раньше нас. А наши дети будут жить дольше, чем мы, поэтому отношения с детьми в некотором смысле являются отношениями с будущим.

В сумме, мы можем говорить о клановом бытии или бытии-в-роду [ancestral being] в двух измерениях, одно из которых пролегает через прошлое-будущее, а другое является «горизонтальным» планом, который включает наши отношения в клане/семье.

Эти отношения в плоскости «настоящего», повторим, являются отношениями с людьми, живущими вокруг нас, с которыми мы разделяем наше «одушевляющее наследие». Таким образом, мы можем думать о них как о делении «следами» нашего бытия. Мы постоянно сталкиваемся с этим фактом в повседневности, когда замечаем физическое или поведенческое сходство с родственниками. В таких случаях мы подмечаем, что в некотором отношении мы как они или мы с ними суть одно.

Ранее я рассуждал о метафизическом подходе, который противоположен «здравому смыслу» и в котором целое не «абстрактно», а индивид не «реален». Скорее только целое и реально, а индивид лишь производная от него. Если мы приложим метафизику к клановым отношениям, то придем к удивительному заключению: те «сущности», с которыми мы имеем дело, — это кланы и народы, а не индивидуумы. Другими словами, подлинная реальность проявляется в кланах и народах, а индивидуумы «производны» от них. (Есть и другая сторона этой мысли, однако я до этого дойду). Так выходит потому, что, когда мы рассматриваем существование индивида в отношениях с его кланом или народом, мы осознаем, что он есть тот, кто он есть только через эти отношения. Так, схема, которую рисовали ранее,

 

<——— Х ———>

 

должна быть интерпретирована так, как это должно выглядеть буквально: индивид (Х) есть точка на линии, идущей из начала к концу. Первична линия, а не точка на ней.

Как я замечал ранее, наше нормальное мышление говорит нам, что индивид — это некто, вмещенный в его индивидуальное физическое пространство (тело). Мы привыкли думать терминами, которые предполагают наличие отдельных единиц, и в основном воспринимаем мир как состоящий из отдельных вещей. Но перспектива, которую мы изложили выше, заставляет нас сомневаться в этом. Мы видели, что, когда я вникаю в вопрос о моем существе, я покидаю пределы того, что я обычно воспринимаю как физические пределы себя. Я завершаю понимание своего бытия с точки зрения моих отношений с другими, которые ещё отличаются от меня и, в этом весь смысл, не отличаются от меня. С одной стороны, клан имеет преимущество перед индивидуумом. Индивид — только точка на линии, на протяженности. Индивид есть производная от клана и его бытие зависит от членства в клане. С другой стороны, клан может существовать только через людей, которые его наполняют.

Что удивительно относительно клана, так это то, что он конституирует некую вселенную: «реальную вселенную», как мог бы сказать Гегель. Это самобытная природа или тип. Мы говорим о «Йонасах», но мы знаем их клан/семью только через характеристики, которые проявляют её члены. Они формируют единство: во-первых, потому что они все принадлежат одному клану; во-вторых, потому что они проявляют характерные черты (которые могут немного варьироваться в поколениях); в-третьих, потому что они развивают набор условий и характеристик, которые, наконец, и делают их уникальными среди других кланов. Но никогда не бывает смысла, кроме особых случаев, абстрагироваться от «природы» и говорить: «Это то, в чем состоит Йонсизм»; это «сущность» или ключевая характеристика этой семьи. «Йонсизм» как реальность — это нечто развивающееся со временем через возникновение новых вариаций в Йонсизме; т. е. новых Йонасов. Это действительно зависит от того, на какой точке зрения сфокусирован человек: в первую очередь клан или индивид. В некотором смысле — оба, но я хочу подчеркнуть, что клан имеет большие требования. Эту точки зрения можно подкрепить мнением самих людей, которые живут в кланах и осознают их важность. Возможно, так бы ответили и наши северные предки.

 

Перевел Askr Svarte

Примечания:

[1] Дополнительную информацию смотри в моем эссе «Хайдеггер и введение в анти-модернизм», в книге «Что есть руна?» (Тотенбург, 2018).

[2] Смотри статью «Камни плачут: пещерное искусство и истоки человеческого духа» в книге «Что есть руна?» (Тотенбург, 2018); and «On Being and Waking» in TYR, Vol. 5, forthcoming.

[3] Г. Гурджиев «Рассказы Вельзевула своему внуку».

[4] Гегельянская философия гораздо обширнее, чем я затронул здесь. Гегель действительно считал, что можно «определить» целое, хотя и в очень необычном смысле. В своей логике он начинает с буквально малого и «выводит» (используя так называемую «диалектику») структуру самого целого в терминах системы понятий, каждая из которых является «временным определением» целого или Абсолюта. Я не следую за Гегелем во всех подробностях. Я просто беру у него то, что нахожу полезным. Вот почему я описываю некоторые из идей, которые я выдвинул как «неогегельнство», а не просто «гегельянство».

[5] Альманах TYR, Vol. 4.

[6] Смотри мое эссе «Что есть руна?» в одноименной книге. Смотри также «Философские заметки о рунах» в книге «Взывая к богам» (Тотенбург, 2017).