«Не только читатель, но и сам автор должен пережить разрушительные последствия свой книги», — такая мысль принадлежит перу румынского философа Эмиля Чорана. Действительно, нам известны радикальные примеры, когда книга — а ещё точнее, стоящая за ней идея — сокрушает автора порой фатальнее и необратимее, чем множество последующих читателей.
Тропы мысли привели Гёльдерлина и Фридриха Ницше к жертве разума и обители безумия. Обосновавший танатологическое единство Бога, мира и человека Филипп Майнлендер привёл своё бытие в соответствие со своими идеями, используя стопку своих книг как лестницу к петле. Сам Эмиль Чоран считал удержание от суицида способом сохранения ещё большего страдания и напряжения существования.
Или же принципиальная позиция Мартина Хайдеггера, написавшего в роковые 1930–1940 годы свои важнейшие («поворотные») произведения, таящие в себе ключи к его мышлению, — и положившего их в стол. Отложив публикацию некоторых к позднему вечеру своей жизни либо распорядившись опубликовать их в самом конце собрания сочинений, спустя десятилетия после своей кончины. В этом можно разглядеть своеобразную «жертву удержания» в адрес мысли и слова, о чём шварцвальдский мэтр много писал.
И много их ещё, других, разбросанных и близких, в этом ряду. Всё это вещи более серьёзные, чем «устранение автора» у Ролана Барта. В данном случае автор есть, но он лиминален, пограничен жизни и смерти: безумен, фатален для самого себя, сокрывает своё авторство либо жертвует собой.
Это завораживающий и подчас незаметный в жизнях конкретных людей и мыслителей дионисийский трагизм в культуре: романтизм, декаданс, пессимизм, мизантропия, эскапизм и затворничество в лучшем смысле слова. А также и «те, кто в ночи ступает по следам ушедших Богов». К таким же лесным тупикам (Holzwege) приводят не только теологические, но и философские тропы.
В поздних школах ведийских грамматистов, в индуистких учениях о языке и речи всё сводится к тому, что в любой форме говорения спрятанный за вуалью слов Брахман ищет и взывает к себе собеседника-атмана, чтобы разделить с ним беседу о самом важном и изначальном. Эта ситуация становится предельно заострённой в эпоху очевидного междуцарствия, бегства старых Божеств и отстуствия новых, по словам Мартина Хайдеггера. В радикальной форме речь идёт о метафизической богооставленности, о фундаментальной отвёрнутости Божеств от мира людей, вплоть до смерти Пана и Бога.
Теперь к диалогу взывает человек, те единичные, кто — нет, не помнит, — но чувствует нужду и зов буквально из ниоткуда. Стремление к диалогу берёт начало из онтологического лишения и догадки о том, что что-то явно не так. Стремление обращает вопрошание в адрес отсутствующего, жест в сторону пустого места на алтаре. И в этом человек может, как говорили поэты, дышать на одно дыхание больше и сделать шаг в буквально невозможное: человек может шагнуть в полностью безбожный мир и оттуда разворачивать свой сказ в адрес Божественных.
Это и есть наше вот здесь и сейчас.
*предисловие публикуется в сокращении
